Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

незначительному происшествию смутить себя. Однако спустя несколько дней я случайно столкнулся с ним на улице. Он разговаривал с тремя или четырьмя своими соотечественниками, время от времени указывая на меня в процессе беседы. Теперь я различил в его облике нечто явно враждебное и хищное. Моим первым порывом было подойти к нему и потребовать объяснений, так как я не мог более терпеть беспокойство и тревогу, которые вселял в меня его вид. Однако, судя по тому настроению, в котором он находился, я бы не смог это сделать, не вовлекая себя в ссору с ним, а потому счел более разумным молча справиться с обуревавшими меня безотчетными чувствами. Посему я прошел мимо; он тут же отделился от своей компании и попытался последовать за мной. Этому я решил воспрепятствовать. С угрожающим видом я положил руку на эфес своей шпаги и сделал знак, чтобы он отказался от своих намерений. На лице его появилось выражение дьявольской озлобленности, он яростно затряс головой и свернул на другую улицу. Это была странная враждебность двух людей, абсолютно незнакомых друг с другом и не осмеливающихся прибегнуть к помощи слов. Но таков мир! Мы испытываем чувство ненависти, сами не зная почему. Мы готовы перерезать друг другу глотки, лишь потому что нам не понравилось выражение лица или вид перевязи. Предрассудки, личные интересы, различие национальностей и вероисповеданий и тысячи других диких химер фанатизма и суеверий постоянно настраивают нас против людей, ни о добродетелях, ни о способностях которых мы не имеем ни малейшего представления и о чьих доброжелательных или злокозненных намерениях мы брезгуем осведомляться.

Я встретился с этим испанцем еще один раз. Это случилось в тот момент, когда я собирался войти в дом, часть которого занимал. Это обстоятельство меня сильно напугало. Не приходилось сомневаться, что этот человек по неизвестной причине испытывал ко мне решительную враждебность, и я пожалел, что предоставил ему возможность причинить мне зло, открыв ему место моего обитания. Надо было бы развернуться и направиться по улице в противоположную сторону, но я слишком хорошо дал понять, что собираюсь войти в дом, еще до того как заметил своего врага. Огорчение мое было столь глубоким, что я с трудом заставил себя справиться с ним и утвердиться в решении не менять места жительства. Однако вскоре, как я уже говорил, мысли об этом происшествии оставили меня. Я не мог себе объяснить, почему оно до такой степени взволновало и встревожило меня. Неужто бедствия, в которые меня вовлекло наследство незнакомца, за столь короткое время превратили меня из рыцаря и воина в нервного впечатлительного труса, шарахающегося от каждой тени? Или определенные типы человеческих лиц обладают волшебством, чем-то вроде таинственной способности внушать недобрые предчувствия, которые заставляют нас пугаться и трепетать при каждой встрече с ними?

С того времени прошло несколько недель, и я почти позабыл об обстоятельствах этой, со стороны кажущейся глупой, истории, когда, совершая поездку из Мадрида в одно местечко, отдаленное от города на двадцать миль, я встретил на дороге кабальеро достойного вида, вступившего со мной в беседу. Он принялся указывать мне на отдельные объекты, расположенные по обеим сторонам дороги, сообщать имена дворян и грандов, владевших встречавшимися нам виллами, а порой и входить в некоторые подробности их жизни. Сначала я мало поощрял этого общительного путешественника, но манеры его были столь учтивы, а беседа столь познавательна, что я не мог позволить себе обращаться с ним грубо или неуважительно. Поговорив некоторое время на малозначимые темы, он перевел разговор на общее состояние европейской литературы. Трудно себе представить менее опасную тему для разговора, как и такую, в которой я был бы более осведомлен. Мало-помалу я начал отказываться от своей первоначальной замкнутости и обнаружил, что мой спутник хорошо образован и остроумен, поведение его отмечено живостью, а замечания уместны.

К этому времени собеседник, узнав, что я приехал из Мадрида отдохнуть лишь на день, решил отобедать вместе со мной на постоялом дворе. Я отказался от некоторых своих принципов и согласился на его предложение. После обеда он рассказал мне кое-что о себе и своей семье и, казалось, ждал от меня такой же откровенности. Это меня обрадовало гораздо меньше, чем его искренняя и бесхитростная беседа по дороге. Хотя, строго говоря, проявленное им ожидание было единственным нарушением учтивости, и я понимал, что он вовсе не намеревался обидеть меня этим. Заметив мою уклончивость, он тут же сменил тему разговора. Он сообщил, что, судя по моему лицу и акценту, я являюсь французом, и осведомился, не был ли я знаком с Корнелием Агриппой14, скончавшимся за двенадцать лет до этого в Гренобле. Я дал отрицательный ответ. Тогда неизвестный пустился в горячее восхваление талантов Агриппы -- он яростно порицал жестокое обращение, которому тот подвергся из-за павших на него подозрений в колдовстве, и резко отозвался о священниках и инквизиторах, которые стали его гонителями. Я насторожился, усилил внимание и бдительность. Незнакомец продолжал восхвалять искусство магии, которое, по его словам, было опозорено лишь из-за зависти церковников; он заявил, что оно всегда вызывало уважение и почиталось достойным у древних, как, например, Пифагора15 и Аполлония Тианского16; затем он выразил сильное желание самому начать изучать это искусство. Беседа, принявшая такой оборот, заставила меня раскаяться в том, что я позволил увлечь себя настолько далеко, что теперь вынужден находиться в обществе этого человека. Я провел с ним целый день, и все это время в основном говорил он. Иногда он замолкал с явным желанием выслушать мое мнение. Но я уже пришел к определенному решению и не давал ему никаких оснований для этого. Вскоре я попросил подать мне лошадь. Мне следовало бы заметить, что слуга, сопровождавший его, затеял беседу с моей прислугой в то же время, когда начался разговор между нами. Увидев, что я собираюсь откланяться, неизвестный сделал, жест, намекающий на то, что он собирается сопровождать меня.

— Сеньор кабальеро, — заметил я, — я с удовольствием отобедал в вашем обществе, теперь же я отправляюсь домой и имею честь попрощаться с вами. Ни мое расположение духа, ни суровые и величавые привычки нации, в среде которой я ныне нахожусь, не дают мне возможности вступать в серьезные дружеские отношения со случайным встречным; поэтому, надеюсь, вы не сочтете, что я пренебрегаю гостеприимством, за которое обязан испанцам, если выражу желание в одиночестве вернуться в Мадрид.

Все это я произнес сурово и вежливо, как и подобает испанцу, и моему собеседнику