Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

таковые по женской линии. Дочери мои уже выросли и были на редкость целомудренны, умеренны и безупречны в своем поведении и наклонностях. Они нуждались в защитнике перед лицом мира, возможно, им мог потребоваться советчик, но я был бы расстроен и убит, если бы их пришлось отдать в руки деспоту.

Я написал Марианне Шабо, сообщив ей о своем намерении, и попросил ее встретиться с нами в Сен-Лизиере на границе Франции. Она с радостью приняла мое предложение и охотно согласилась на все, о чем я просил. Я препроводил своих дочерей на место встречи, не ставя их в известность о своих намерениях; я счел, что они сами должны почувствовать симпатию к подруге своей матери. И я не ошибся в своих ожиданиях; встреча их оказалась на редкость трогательна. Глаза Марианны увлажнились при встрече после столь долгого перерыва с мужем и детьми самой любимой и самой почитаемой подруги, которая когда-либо у нее была. Траур, который мы носили, напомнил ей о том, сколь недавно ее несравненная покровительница была предана могиле. Мои девочки были потрясены сходством Марианны с их матерью. Обстоятельства мешали нам вступать в какие-либо близкие отношения с кем-нибудь, кроме членов нашей семьи, с самого момента изгнания; тем более мои дочери никогда не встречались с человеком, который хоть в какой-то мере походил бы на их мать по своим совершенствам, умениям, образу мыслей и взглядам. Как я и надеялся, Марианна идеально подходила на роль защитницы и спутницы для моих дочерей: ее неудачный брак, заставив ее сосредоточить все свои помыслы и упования на себе, сделал ее более совершенной в поведении и возвышенной в чувствах.

В Сен-Лизиере я выдал себя за мосье Вальмира, попечителя осиротевших наследниц Сен-Леона. На счастье, случилось так, что в это время мой наследственный замок был выставлен на продажу. Я решил купить его и поселить своих девочек на их родине. Я нанял посредника и поручил ему совершить эту простую сделку. Покончив с этим, я вознамерился вместе со своими дочерьми совершить поездку через Лангедок, Дофин и остальные провинции, известные под названием Южной Франции. Я хотел, чтобы они привыкли к обществу мадам Шабо и смогли распознать ее достоинства и таланты в разных областях. Я осведомился у них, не хотели бы они получить ее себе в компаньонки, чтобы она помогала им и наставляла их, на что способна лишь опытная и знающая женщина. Все они без исключения с удовольствием поддержали это предложение.

Наконец я получил сведения о том, что сделка по приобретению замка Сен-Леон заключена, и перешел к неизбежному объяснению со своими дочерьми, сообщив им о том, что они находятся в преддверии разлуки со своим отцом. Они выслушали это сообщение с изумлением и ужасом. Они унаследовали от матери чувства, которые покойная испытывала ко мне, но я убедился в том, что вызываю у них менее горячую привязанность по сравнению с той, которой они одаривали меня в хижине у озера Констанс. Но сколь бы виновен и преступен я ни был, кое-какими добродетелями я все же обладал, так что они не могли истребить в себе уважение, которое столь долго испытывали ко мне. Привычка непреодолимо властвует над душой человека; и, если задуматься над тем, с какой неохотой мы соглашаемся на уничтожение дерева или изгороди, к виду которых привыкли, неудивительным окажется и то, что мои дочери не могли без содрогания думать о предстоящей разлуке со своим отцом. В них еще была свежа память о смерти матери, а лишиться меня означало для них стать сиротами вдвойне. Но я в полной мере обдумал свой план и был неумолим. Я сообщил им, что не преследую этим никаких корыстных целей, — в качестве надзирателя и управляющего их имуществом я предоставил им Бернардина. Наше расставание было столь же печальным и мучительным, сколь необычным и диковинным. Оно состоялось в городе Монтобан.

Я проводил своих дорогих девочек в обратный путь, не зная, увижу ли их еще когда-нибудь. Я решительно вознамерился никогда больше не доставлять им несчастий своим присутствием, и я не мог себя утешить даже надеждой, что в такой-то день такого-то месяца, пусть даже по прошествии нескольких лет, я снова буду иметь счастье обнять их. Вскоре они скрылись из виду, и я остался один. Возможно, читатель согласится со мной, что мало есть на свете людей, которые бы так нежно любили эти самые ценные узы, как я, и что мало кто лучше меня был предрасположен к их сохранению. Эта окончательная и страшная разлука, этот удар, который, казалось, резко отделил меня от всего, что есть святого на земле, не был следствием обычных обстоятельств человеческой жизни. Еще в меньшей степени эта разлука была продиктована отчуждением или безразличием. Нет, она явилась результатом любви, любви столь сильной, всепоглощающей и неуправляемой, которая непоколебимо отвергает все, что может причинить вред ее предмету. Признаю, что не смог бы так расстаться с Маргаритой. Мысль о ней была источником жизненных сил моего бытия, и только смерть могла заставить меня провести хотя бы день без ее общества. К тому же надо учесть, что мои дочери находились на заре жизни, надежды их ничто не омрачало, будущность их была лучезарна; и, если бы я упрямо продолжал делать их своими сообщницами и заставлял соразделять свои несчастья и позор, мое преступление стало бы еще страшнее. Найдутся люди, которые сочтут этот эпизод моей биографии заслуживающим порицания, они увидят в нем доказательство моего холодного и бесчувственного сердца. Я же даже по прошествии времени считаю его самым благородным и добродетельным поступком всей своей жизни; тысяча событий, последовавших далее, заставила меня гордиться тем, что мне хватило мужества осуществить свой замысел.

Глава VII

Прошло девятнадцать лет с того дня, когда был заключен мой союз с Маргаритой де Дамвиль. И за все это время я ни разу не оставался один. В каком-то смысле я пребывал в одиночестве в Париже в тот период времени, который непосредственно предшествовал моему изгнанию, и позже, в Солёре. В обоих случаях уединение не приносило мне счастья. Но эта беда в каком-то смысле казалась мне преходящей — мое одиночество было роскошью, которую я ощущал обязанным позволить себе. Человек, знакомый с этими двумя разновидностями несчастий, легко определит коренное различие между несчастьем желанным, которому мы отдаемся, и несчастьем, от которого мы отстраняемся с омерзением и ужасом. Во всех предшествовавших случаях я отказывался от своих драгоценных уз и соответствующего мне положения, но ощущал,