Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Покончив с этим делом, я отправился по приглашению маркиза в небольшой домик, принадлежавший ему и находившийся не очень далеко от места моего обитания. Он был расположен в столь потаенном и уединенном месте, что мало кто знал или мог догадаться о том, что там находилось какое-то жилище. Поэтому я мог пребывать в нем в полной безопасности. По непонятной причине я чувствовал себя обязанным остаться и лицезреть развязку трагедии. Я не мог позволить себе остаться в неведении относительно того, что произойдет и о чем это будет свидетельствовать. После всего происшедшего я, подобно маркизу, счел бы себя трусом и неразумным глупцом, если бы толпа не привела в исполнение свою угрозу. В этом отношении и маркиз был доволен моей решимостью. Он все еще считал, что я рисую себе опасности, не имеющие серьезных оснований в действительности.

Ждать мне пришлось недолго. Не успела ночь накинуть на мир ровный и непроницаемый покров, как ко мне явился маркиз, который был словно движим неосознанным желанием убедиться в том, во что он все еще отказывался верить. Не успел он прийти, как мы услышали приглушенный ропот и шум волнующейся толпы, ибо мы находились достаточно близко, чтобы все различать. Поскольку поселяне не встретили противодействия, с которым столкнулись накануне, они быстро осуществили задуманное. Мы увидели, как взметнулись языки пламени. Мы услышали выкрики дьявольского восторга, которыми они встретили разразившуюся катастрофу. Когда маркиз осознал то, во что никогда бы не поверил, не увидь он это собственными глазами, душа его взорвалась в приступе мизантропии. Он вскричал, что никакая невинность и никакие добродетели не могут защитить человека от безжалостной ненависти ему подобных. Теперь он понимал, что души людей навечно обречены испытывать враждебность к познанию и науке. Стоит только кому-нибудь посвятить себя открытиям, которые, будь они признаны, в высшей степени облагодетельствовали бы людей, как на него ополчается весь род людской. Горящий за полночь свет становится признаком адских козней. Бледность лица и морщины, порожденные мыслью, воспринимаются как доказательства сговора с дьяволом. В событиях той ночи он увидел выражение вечного торжества невежества над мудростью. Но более всего он сожалел о том, что его соотечественники, любезные его сердцу итальянцы, навсегда замарали свою честь и репутацию столь кровожадными безумствами. И хотя жертвой был я сам, мне пришлось стать утешителем и делать все возможное, чтобы умерить страдания, охватившие чувствительного Филозанто. Он был потрясен, изумлен и находился вне себя; я же взирал на все с мрачной стойкостью отчаянной решимости.

Однако о самом грустном событии этой ночи еще не сообщено. Даже теперь я вздрагиваю, когда пытаюсь доверить свой рассказ безобидной бумаге. Пока дело касалось уничтожения моего имущества, я взирал на это с философским безразличием. Я не мог унизиться, да и причин у меня на то не было, чтобы сожалеть о потере, которую мог возместить в любое мгновение. Мне казалось, что я предпринял все меры предосторожности, чтобы в этот критический момент ни одна человеческая жизнь не была подвержена опасности. Но я ошибался. На следующее утро с невыразимой болью я узнал, что Гектора, арапа из тюрьмы Констанса, не стало. Он обманул бдительность своих сторожей. А оказавшись на свободе, он поспешил, неведомый никому, погибнуть, защищая мой дом, как и обещал. Толпа ворвалась в дом и схватила его живьем. Крестьяне окружили его и принялись поносить как любимчика владыки преисподней. Они подвергли его всевозможным насмешкам и пыткам, пока не умертвили медленной и мучительной смертью... Перо выпадает из моей слабеющей руки.

Какое я имел право принести этого человека в жертву своим праздным и нечестивым занятиям? Какое искусство приумножения золота может возместить гибель столь искреннего, простодушного и благородного существа? Лучше бы я попал в руки этой толпы: я был преступником, заслуживавшим всех наказаний, на которые они только могли обречь меня! Кое-кто может меня спросить, почему я так горько оплакиваю столь необразованного и несведущего человека, каким был этот арап. Я осознаю всю неразумность и несправедливость этого, но в этой поистине трагической судьбе, которую заставили выбрать этого человека его раскаяние и благородство, было что-то столь величественное, что на мгновение я испытал более сильную боль, чем в момент страшной потери своего единственного сына или преждевременной смерти своей возлюбленной Маргариты.

Глава VI

До наступления рассвета я отправился в Лукку. На моих глазах с пепелища особняка поднялось последнее облако дыма и искр. Когда я отвлекся от горестного и душераздирающего созерцания развалин, пламя, пожрав все возможное, уже угасало: виднелись лишь редкие неверные отблески. Я навсегда простился с маркизом. Он узнал меня при знакомстве с самой благоприятной стороны, как человека, имевшего мужество выполнить последний долг гуманности по отношению к его несчастному брату, и это вызвало в его душе теплую привязанность ко мне. Мучительность катастрофы, которую он лицезрел, разбередила его сердце, и он принялся искренне уговаривать меня принять от него необходимое мне вспомоществование или сумму, которая могла бы возместить урон, нанесенный мне предрассудками его соотечественников. От этого я решительно отказался, но мне не удалось справиться с его настойчивостью, пока я не пошел на компромисс и не пообещал, что непременно обращусь к нему в случае какой-либо нужды. Именно в этот момент нашего расставания мне были принесены известия о судьбе Гектора. Читатель может себе представить, с каким тяжелым сердцем я пустился в путь.

Лукка находится на расстоянии приблизительно семнадцати миль от Пизы; от того места, где я провел большую часть той достопамятной ночи, до нее было двадцать миль. Маркиз взял с меня слово, что я пойду кружным окольным путем, для того чтобы в большей мере обезопасить себя от возможных угроз. По дороге со мной произошло приключение, рассказом о котором я не стану прерывать свое повествование, но оно помешало мне достигнуть Лукки ранее полудня следующего дня. Достаточно сказать, что, как бы я ни спешил в сложившихся обстоятельствах воссоединиться со своей семьей, я бы лишился последней крупицы человечности, не решись я на эту небольшую задержку.

Какой бы краткой ни была моя задержка, достигнув Лукки, я обнаружил, что мой злой гений, усердно создававший для меня новые несчастья, не медлил. Маргарита и ее дочери никому не были известны в этом месте, и, когда через день сведения о беспорядках в Пизе достигли Лукки, они были переданы моей жене хозяйкой постоялого двора как беспристрастной слушательнице со всеми ужасающими подробностями,