Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

что мог бы взойти на эшафот в окружении бесчисленной толпы, рукоплещущей моему мужеству и готовой сопережить со мной последний удар, сводящий счеты с жизнью, и счесть это за праздник. Но я не могу быть объектом отвращения и насмешки. Для меня невыносимо оглядываться и встречать выражение раздраженного презрения на каждом лице. Человек не рожден для жизни в одиночестве. Он связан с подобными себе тысячью уз; и, когда эти связи обрываются, его истинное существование заканчивается. Симпатия окружающих — пища куда как более живительная, чем амброзия; их отвращение — мука страшнее проклятия. И сейчас, когда я пишу, мне кажется, я снова слышу улюлюканье и крики этих разъяренных крестьян. Когда же я слышал их в действительности, они пронзали меня до глубины души и леденили сердце сильнее, чем яд аспида;9 они оставляли во рту привкус горше Польши. Они расслабляли мои мышцы и нервы. Я не мог ни оставаться на месте, ни бежать. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я ощущал нечто более страшное, более отвратительное и более противное всем наклонностям души, чем сама смерть. Оказываясь в разных ситуациях и положениях, я знал, что такое быть обиженным, отвергнутым, несчастным, но никогда еще отчаяние не казалось мне столь глубоким, столь мучительным и невыносимым.

Впрочем, я начинаю, как и мои критики, которых я себе представляю, с презрением относиться к собственной малодушной покорности и полагать, что если бы я поднялся и выступил против своего врага, то сломил бы его. Но в момент нападок мне было трудно прийти к этому решению, оно явилось лишь по прошествии времени и размышлений. Осознай я это сразу и не сумей привести свое решение в исполнение, я бы испытал к себе слишком острое презрение. Однако вскоре мне предоставилась подобная возможность. Во время одной из прогулок я обнаружил, что меня преследует многочисленная толпа, выражающая крайнюю степень враждебности. Я выждал некоторое время, пока не добрался до места, показавшегося мне удобным для того, чтобы обратиться к ним с речью. Это был помост, размещенный на возвышенности и скрытый с тыла зарослями кустарника, — он был сооружен специально для того, чтобы обозревать округу. Я остановился и поднялся на помост; обратившись к толпе лицом, я помахал рукой. Они восприняли мой жест с некоторым смущением и удивлением и придвинулись ближе.

— Не слушайте его! Не слушайте ни единого слова! — закричали некоторые.

— Послушаем его! Послушаем его! — воскликнули другие. И я завладел их вниманием.

— В чем причина всей этой ненависти и преследований? — осведомился я.

— В том, что ты — колдун, некромант, ты подвизаешься в черной магии, состоишь в сговоре с преисподней и продался дьяволу! — тут же ответило мне голосов двадцать.

— Выслушайте меня, и вы убедитесь в моей невиновности, — ответил я, — но выслушайте молча и не перебивайте меня. Лично я не верю в существование такого искусства.

Это замечание вызвало общий рев недовольства.

— Зачем мне было бы продавать себя врагу людей? Что он мне может дать такого, что возместило бы мою потерю себя на веки вечные? Способность показывать необъяснимые и странные трюки? Это жалкое вознаграждение. А если бы я и приобрел эту способность столь дорогой ценой, неужто я стал бы ее скрывать? Неужто я не стал бы пользоваться любой возможностью, чтобы вызвать ваше почтение и изумление? Кто из вас видел, чтобы я показывал какие-нибудь чудеса? Я тихо живу среди вас и не причиняю никому вреда. Я живу уединенно в кругу своей семьи. Не поддерживаю ни связей, ни знакомств. Я не вмешиваюсь в ваши дела, ни политические, ни частные. Я даже не вступаю в общение с кем-либо из вас, разве что в этом возникает явная необходимость, когда нужно сделать какое-нибудь доброе и благодетельное дело.

Прекратите же эти неблагородные преследования! Не обращайте ярость своего негодования на безобидного чужеземца! Вы — итальянцы, самый воспитанный и искренний народ на лице земли; вы владеете самыми прославленными памятниками искусства как в области архитектуры, скульптуры, так и живописи: древняя Италия правила миром с помощью оружия, современная управляет им посредством чистой и утонченной религии, которую Провидение столь благодатно доверило хранить вам. Так не марайте же свою славу! Будьте достойны того почитания, с которым имя итальянцев произносится во всех уголках обитаемого мира!

Я еще говорил, а огромный ком земли уже врезался мне в лицо и верхнюю часть груди. Я спокойно очистил носовым платком оставленные им следы и, оглядевшись, осведомился с искренним видом святой невинности:

— Чем я заслужил такое обращение?

До этого момента меня слушали с сомнительной смесью ропота и одобрения, и я даже начал ощущать, что постепенно завоевываю своих слушателей. Но это новое оскорбление, казалось, в мгновение ока развернуло волну настроения собравшихся.

— Негодяй, отщепенец, проклятый Богом! — слышалось со всех сторон. — Не ты ли околдовал мою корову? Не ты ли наслал порчу на моего ребенка? Не ты ли погубил мою дочь? Долой его! Смерть ему! Не дайте ему остаться в живых!

Я не оставлял своих усилий быть услышанным. Наступил решающий момент, последняя попытка твердости и невинности справиться с безумием разъяренных предрассудков. Все было напрасно. Я был оглушен ревом, накатившим на меня. То были уже не выкрики и ропот неодобрения. То был тигриный рык и вопли людоедов. Палки, камни и другие всевозможные предметы полетели в меня. Казалось, лишь чудо спасло меня от мгновенной смерти. Мне удалось ускользнуть от их преследования, и по прошествии некоторого времени я осмелился вернуться в свой дом. Все это время я страшился мысли, что, потеряв меня, эти люди могли устремиться к моему жилищу и осуществить какую-нибудь страшную месть над моей беспомощной семьей. Однако по возвращении я всех нашел невредимыми — на этот раз толпа удовлетворилась тем, что разошлась, не совершив никаких разрушений.

Как только стемнело, я поспешил в Пизу и рассказал о том, что только что произошло, своему другу маркизу. Он был изумлен, но продолжал придерживаться своего мнения. Он сказал мне, что никогда не считал шумную и буйную толпу объектом, на который нужно расходовать энергию увещевания, и посмеялся над моей попыткой переубедить ее и опровергнуть ее суеверия. Впрочем, он считал, что уже худшего можно не опасаться. То была лишь пена и минутная ярость, излившаяся наружу и рассеявшаяся в воздухе. Есть политики, считающие толпу страшным и мощным орудием достижения своих целей, но — увы! — она скорее достойна жалости, чем осуждения. Простолюдины не носят зла в своих