Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

вниманием, отправились в свои постели, надеясь покрепче заснуть. Мои сновидения были тревожны и беспокойны; душа моя была в смятении от мыслей о возможных бедах; и большую часть ночи я провел в состоянии исключительного беспокойства.

Едва я утром погрузился в освежающую дрему, как был внезапно разбужен криками изумления и горя. Я как можно быстрее оделся и поспешил к тому месту, откуда доносились звуки. Первым я увидел недавно вытащенного Хароном из реки десятилетнего мальчика, склонившегося над безжизненным трупом этого верного и благородного пса. Ствол мушкета, выстрел которого встревожил нас накануне ночью, несомненно, был направлен на Харона, и большая часть заряда была выпущена в его тело. Поскольку за выстрелом никаких других звуков не последовало, вероятно, пес был убит на месте. Он лежал недалеко от дома возле тропинки, где и был найден утром мальчиком, жизнь которого недавно спас. Бедный парнишка сначала не понял, что случилось с его благодетелем, и счел его спящим — побуждаемый любовью к благородному созданию, он тихо сел рядом дожидаться, когда пес проснется. Однако, посидев недолго, он начал различать следы крови. Он приложил руку к ране — животное не шелохнулось. Он посмотрел на его голову и увидел открытые горящие глаза и оскаленную пасть. Он попытался разбудить пса, как будят человека, с которым случилась беда, о которой еще не знают. Но все его усилия оказались тщетны. Тело оставалось недвижимо, члены его сковывала смерть. Тогда в голове мальчика забрезжило осознание того, что случилось, и он разразился возгласами изумления и горя. Гектор первым услышал эти крики и поспешил на место происшествия; я последовал сразу за ним. Бедный арап, по невинности своей души не обученный высокомерным различиям, с помощью которых цивилизованный человек воздвигает непреодолимый барьер между людьми и животными, онемел от горя и потрясения. Он воспринимал это существо как своего собрата. Собака была для него товарищем, попутчиком, близким другом — он уже в течение некоторого времени был связан с ней узами доброты и взаимопомощи.

Суровый и взыскательный читатель, возможно, спросит меня, почему я подробно описываю такой мелкий и незначительный эпизод, как смерть собаки. Кому-то это может показаться не стоящим внимания, но для нас это имело большое значение. Пусть читатель припомнит изобретательность этого пса, когда он пытался оказать помощь своему умирающему хозяину, благодарность человеку, оказавшему эту помощь, и непобедимую антипатию к убийце хозяина. Такие свойства встречаются не часто. Есть немало людей, безвременная кончина которых влекла за собой самую безжалостную месть, но которые по своим нравственным качествам даже сравниться не могли с моим благородным Хароном. Конечно же безвременная и незаслуженная кончина существа, отличавшегося столь редкостно достойным восхищения поведением, не могла ограничиться обычным сожалением. Читатель в какой-то мере может понять и оценить его поведение, но напрасно я буду пытаться обрисовать те превосходные качества преданного животного, которые не попадают в сферу моего повествования и могут быть по достоинству оценены лишь при личном близком знакомстве. К тому же в нашей семье царила любовь. Точно так же, как мы были пристрастно привязаны друг к другу, мы никогда не принимали под свой кров прислуги, которая не доказывала бы своим поведением, что обладает определенными достоинствами, и на которую мы не могли бы распространить долю той любви и дружеских чувств, на которые, казалось, имел право любой член нашей семьи. Живому чувству чужд расчет и взвешивание ценности предметов, вызывающих его, — оно бурно проистекает из самого сердца, не советуясь с более хладнокровными доводами рассудка.

Была еще одна причина, по которой гибель этого благородного животного стала для нас столь значимой. Она являлась явным доказательством того, что к хозяину пса кто-то испытывает весьма враждебные чувства. Невозможно было представить, что пес сам был повинен в постигшей его участи. Не было на свете существа более мягкого и незлобивого. Несмотря на огромные размеры и необычайную силу, его энергия всегда направлялась на деяния справедливости и благодетельности и никогда — на агрессию. Если же чья-то полыхавшая ненависть была столь деятельна и жестока, чтобы пойти на такой поступок, как нам следовало отнестись к этому? Где таился ее источник и к чему она стремилась? Это было крайне важно и необходимо знать. Однако прошло еще немало времени, в течение которого мы продолжали существовать, окруженные всеобщей неприязнью и ненавистью, прежде чем смогли хотя бы в общих чертах объяснить себе происходящее. Поскольку мы не понимали, в чем наша вина, мы не могли ее загладить и даже оградить себя от повторного совершения ошибки; не были мы готовы и к тому, чтобы в полной мере осознать нависшую над нами угрозу. К счастью, Маргарита, здоровье которой теперь быстро шло на убыль, в наименьшей мере имела возможность наблюдать это новое несчастье, хотя ей хватало ощущений, чтобы утвердиться во мнении, что ей нечего ожидать спокойствия и благополучия в течение того малого срока, который ей был отпущен. Воистину она была одержима лишь одной мыслью, которая приглушала впечатления от всего остального: Шарль, одинокий Шарль, блуждающий по свету, безвестный и неопытный, без друга, без кровной родни, лишенный советчика и защитника, не имеющий ни денег, ни имени! Этот печальный образ преследовал ее повсюду, куда бы она ни направляла свои стопы, он являлся ей каждую ночь в ее снах, стоял перед ее глазами, чем бы она ни занималась, заполнял собой весь ее досуг, и, хотя она положила себе за правило никогда не упоминать его дорогого имени в моем присутствии, думать ни о чем другом она не могла.

Глава IV

Вскоре после смерти Харона как-то вечером Гектор возвратился домой в состоянии крайнего возбуждения. Он ворвался ко мне в кабинет, где я сидел в одиночестве, погруженный в глубокие размышления, которые стали одной из наиболее частых моих привычек, особенно после получения наследства незнакомца. Волнение Гектора было столь велико, что он ни в малейшей мере не мог его даже обуздать соображениями предосторожности и сдержанности. Я вздрогнул от произведенного им при входе шума. Я поднял глаза и увидел, что лицо его распухло и изранено, а одежда залита кровью.

— Бога ради, Гектор, — воскликнул я, — что случилось?

Он не отвечал. Он отошел в дальнюю часть комнаты, взял пистолет, один из тех, который я всегда держал заряженным в своем кабинете, упал передо мной на колени и протянул мне оружие.

— Гектор! — вскричал я. — Как я должен это понимать?

— Убей меня, дорогой хозяин! Ради Христа, заклинаю тебя: убей меня!

Я взял