Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

нашел его вполне подходящим для своих целей: его невинность и беспрекословное послушание, кому бы он ни служил, давали мне уверенность в том, что он ничего не поймет, ничего не заподозрит и никому ничего не расскажет об увиденном, так что я мог бы осуществить у него на глазах почти весь процесс, ни разу не пробудив в нем неугомонного беса любопытства. Он был создан, чтобы служить безукоризненным покорным механизмом в руках своего хозяина, и от безжизненной машины инженера или механика-изобретателя его отличали лишь способность к привязанности и любви, к тому же ему были свойственны чувства своего рода удовлетворения, по-своему он был добродетелен и великодушен.

Одна из черт моего характера, на которую я уже неоднократно обращал внимание читателя, заключалась в стремлении ко всеобщему восхищению и слепому почитанию. Сейчас мне стыдно признаваться в своих пороках и глупостях; но, во-первых, необходимо вспомнить о том, что они вообще присущи человеку, а во-вторых, что мой рассказ призван не оправдать их, а описать. Случалось, в разгар своих опытов и химических изысканий я не мог удержаться от того, чтобы хвастливо не продемонстрировать Гектору чудеса своего искусства и те сверхъестественные его результаты, которые во все времена снискивали наиболее прославленным старателям естественной магии славу некромантов и колдунов. Я делал это отчасти для того, чтобы мой слуга научился взирать на меня с пиететом и почтением, а также ради удовольствия, которое мне доставляли его простодущие и немое изумление, вызываемое моими действиями. Но даже если бы я не делал этого или перешел бы к пустым и рассчитанным лишь на внешний эффект опытам, он все равно видел достаточно, чтобы на основании того, в чем его помощь была если не необходима, то удобна, счесть меня человеком, заключившим договор с невидимыми силами и получающим от них поддержку.

Предвзятое отношение ко мне, возникшее у этого простодушного бедняги в начале нашего знакомства, сохранялось не долго, будучи не в силах противостоять более благосклонным чувствам, которые в нем неизбежно вызывали мое положение и образ жизни. До этого ему доводилось встречаться с самым неприятным сортом представителей европейского общества. Его первый господин был грубым негодяем, жестоким и надменным, считавшим ниже своего достоинства сдерживаться и не выносившим каких-либо возражений. Этот человек искушал терпение своего робкого и честного слуги самыми разнообразными жестокими причудами, а утомившись от собственной нескончаемой грубой тирании и будучи не в состоянии вывести из себя добросовестного и беспримерно сдержанного арапа, кончил тем, что отправил его за решетку, безосновательно обвинив в непорядочности. Но то, что он намеревался превратить в очередное проявление самовластия, было воспринято бедным страдальцем как радость и освобождение. Как я уже рассказывал, его новый господин быстро распознал, что он невиновен, потрудился восстановить справедливость для беззащитной жертвы и предложил ложно обвиненному в воровстве стать тюремным надзирателем. У Гектора не было ни родни, ни попечителя, которые могли бы помочь ему; будучи выпущенным из тюрьмы, он бы вернулся в мир с погубленной репутацией; находясь в подобных обстоятельствах и испытывая чувство благодарности за неожиданное великодушие, проявленное его избавителем, он охотно принял предложенное ему место. Скромность упований заставила Гектора чувствовать себя вполне удовлетворенным своим новым господином, который был если не менее беспринципным, то, по крайней мере, менее деспотичным, чем его предшественник. И все же при всем своем терпении и уважении Гектор не смог выявить ни одной добродетели в душе начальника тюрьмы, стены которой не способствуют росту и развитию человеческой души.

Картина, представшая взору Гектора в нашем уединенном жилище на берегах Арно, была совсем другого свойства. Она казалась истинным раем его бесхитростному доброму сердцу. Он почти не был знаком с чем-либо, кроме отбросов общества, от влияния пороков которых его предохраняла лишь его непреодолимая и ни о чем не подозревающая простота; теперь же он внезапно оказался в обществе наисовершеннейшей из женщин. Он любил ее как благодетельницу и почитал как Господа Бога. Ничто так не завоевывает любовь окружающих, как теплота и мягкость нрава. Это во многом определило и любовь моих дочерей к Гектору. Он от природы обладал жизнерадостным и веселым нравом, теперь же, согреваемый их поощрением, он начал проявляться многократно ярче. Когда Гектор завершал свои дневные обязанности, легкость духа подвигала его к пению и танцам. Для того чтобы развлечь девочек, он показывал им целую череду своих шутливых забав. Детская непосредственность его ума удивительно способствовала тому, чтобы он стал предметом их невинных шуток и проделок. Однако каким бы розыгрышам он ни подвергался, в них всегда присутствовали снисходительность и уважение, которые он заслуживал; буйная радость, с которой он откликался на веселье девочек, не догадываясь при этом о его причине, придавала особый вкус проказам и служила постоянным толчком к их продолжению и бесконечному разнообразию.

И да не пожалуется привередливый читатель на противоречивость этой части моего рассказа, да не станет он судить моих дочерей за ветреность. Я пишу не трагедию, но рассказываю историю. Скорбная грусть и меланхолия не могут и не должны вечно царить на лице или в душе человека. Не было еще на свете дочерей, которые любили бы свою мать более горячо и безраздельно, чем была любима Маргарита своими детьми. Они неустанно проявляли к ней внимание; зачастую их подушки увлажнялись слезами, вызванными грустным предчувствием потери, которую им суждено было пережить. Но человеческая душа, особенно в пору юности, обладает непобедимой гибкостью. Лук не может постоянно находиться в натянутом состоянии; и даже, когда, казалось бы, горе сгибает дух до самой земли, он зачастую неожиданно распрямляется, восстанавливая силы и бодрость. Нередко бедные девочки в силу бесхитростности своих характеров и вправду начинали себя упрекать за эти мгновения жизнерадостности как за преступление. Но в этом не было ничего преступного. Лишь жестокие и немилосердно строгие люди могли бы счесть это за преступление. Эти мгновения веселья никак не мешали им выполнять свои обязанности, не уменьшали силу их любви и ни в малейшей степени не ожесточали их сердца. Они были уступкой, которую девочки делали несовершенству нашей природы; то была дань благодарности Господу, который, обрушивая на нас самые невыносимые несчастья, не забывает примешать к их морю несколько капель благодати. Лишь Юлия, характер которой по своей природе обладал серьезностью и мягкостью, мало принимала участия в этих развлечениях, вечной заводилой и непременной участницей которых являлась ее младшая сестра. Но даже на серьезном лице Юлии они иногда вызывали невольную улыбку, которая с особым своеобразием озаряла ее облик.

Веселость и симпатия, обретенные в гуще моего