Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

На мою же долю выпали более практические заботы по ведению нашего хозяйства. Теперь я был управляющим, как раньше Маргарита. Все обязанности, не считая тех, которые могла исполнить лишь женщина, были переданы мне прекрасной жертвой моего неблагоразумия. Когда-то Маргарита была моей сестрой милосердия, теперь я стремился к тому, чтобы стать тем же для нее. Я сделался наставником для своих детей; Маргарита беседовала с ними на общие темы и занималась воспитанием их душ. Я же наставлял их в музыке, рисовании, географии, нескольких европейских языках и всем том, что, по моему мнению, должно было способствовать их совершенствованию и росту. Конечно же я мог нанять различных учителей для обучения в каждой из этих областей знания и не исключаю, что образование девочек от этого только выиграло бы, хотя и сам я не был несведущим наставником. Но я руководствовался в своих действиях безобидной уловкой — я стремился убрать из окружения жены все, что могло бы напомнить о моем роковом наследстве, последствия которого ей пришлось так горько оплакивать. Могу сказать, что в некотором смысле я стал даже более совершенным и добрым мужем, чем был в дни нашего самого жизнерадостного благоденствия, в эпоху младенчества нашей любви. Я прилежно следил за настроениями Маргариты, наблюдал за тем, как она выглядит, стремился предвосхитить любое ее желание. Я тщательно планировал нашу жизнь, выбирая то, что при возможности выбрало бы ее непритязательное и чувствительное сердце; и наше хозяйство я старался вести в соответствии с тем идеалом, который носил теперь в своем сознании. Мы далеко отошли от помпезности и показной роскоши наследственного замка на берегах Гаронны. Теперь мы жили не для того, чтобы вызывать восхищение и зависть в сердцах гостей и окружающих, — мы жили для себя. Все было пронизано изяществом, все дышало утонченностью, и в то же время в нашем доме не было никаких излишеств. И хотя по самой природе своего положения я не был скован соображениями дороговизны, наш разумный рацион и опрятный дом соответствовали скорее честной простоте крестьянина, нежели пышности наследственного дворянина. В застольях предпочтение отдавалось аккуратности и рачительности, а не богатству блюд и великолепию фарфора и майолики. Я стремился к тому, чтобы Маргарита позабыла о перемене нашего положения и неистощимости моих возможностей. Я преследовал лишь две цели — безвестность и покой. Для того чтобы Маргарита перестала думать о моем даре, я старался делать вид, что и сам о нем позабыл. Какой-нибудь незнакомец, увидевший нашу бережливость, счел бы, что средства семьи сводятся к умеренному достатку и расходуются с расчетливой рассудительностью. Ничто не намекало на то, что хозяин дома бросал порошок философского камня на расплавленный в тигле металл.

Гостей мы не принимали. Знакомств не поддерживали. Мы привыкли удовлетворяться обществом друг друга в своем узком кругу; и так бы оно и было, когда бы не назойливое возвращение тревожных мыслей. Взгляни кто-нибудь на нашу жизнь со стороны, он бы подумал, что мы достигли сладкого забвения всех тревожных забот, восхитительной праздности и ничем не нарушаемого уединения, которое воспевалось поэтами и философами всех времен. Но это было не так. Наши взаимоотношения изменились; надежда дома Сен-Леонов покинула нас и более не ободряла, не просветляла и не согревала наших душ.

Праздная жизнь зачастую оказывается деятельной и оживленной. Главной и, я бы сказал, единственной моей заботой было восстановление здоровья и спокойствия Маргариты. Именно за этим я следил с неустанным вниманием. Второстепенным по отношению к этому было занятие разнообразными искусствами и науками, в которых я наставлял своих дочерей. Однако ни первое, ни второе не могло постоянно занимать мой живой и беспокойный ум. Когда знаки моего внимания к Маргарите начинали оказывать уже не благотворное, но тревожащее воздействие, а занятия с дочерьми утомляли последних, у меня выдавалось свободное время. Эти перерывы я и посвящал занятиям химией и практике естественной магии. Для того чтобы надежнее скрыть это от глаз Маргариты, я разместился в неизвестном ей гроте на берегу реки, почти полностью скрытом от чужих глаз и соединенном с моим собственным садом извилистой тропой и потайным подземным переходом. Тайны незнакомца придавали особый вкус этим занятиям. Существуют такие упражнения разума и приключения духа, раз познакомившись с которыми начинаешь ощущать физическую невозможность расстаться с ними. Так обстояло дело и со мной в данном случае. Я недавно приобрел эту привычку. Но ни простое знакомство с моей историей, ни обычные слова не в силах передать постороннему, насколько глубоко она запала мне в сердце, как неразрывно она переплелась со всеми фибрами моей души. Для того чтобы читатель хоть в какой-то мере смог войти в мое положение, я призываю его задуматься над тем, что представляют из себя наиболее настоятельные потребности человеческого сердца. В грубом виде они могут быть названы стремлением к богатству, власти и приятным ощущениям. Сколь соблазнительны для нас мечты об этих наиболее мощных удовольствиях! Для меня же они были более чем мечтами. Я держал их в своих руках и осознавал их реальность. Я ощущал,

что богатство всего мира находится в моем распоряжении и что я в полной мере владею своей жизнью, которая не зависит ни от кого и ни от чего. Представления такого рода не могут поблекнуть и исчезнуть. Мы не можем стряхнуть их с себя как сон и позабыть об их существовании. Они изменили всю мою душевную организацию. Для того чтобы вернуть меня к тому, чем я когда-то был, понадобилось бы чудо гораздо более великое, нежели все освященные легенды нашей Церкви. Даже решившись никогда более не пользоваться полученными дарами, я не смог бы удержаться от соединения и разложения простейших веществ, от опытов с химической и металлической природной материей. Впрочем, я был далек от такого решения. Временный отказ от проявления тайного богатства собственных возможностей являлся лишь попыткой приспособиться к плачевному положению моей жены; я полагал своей заслугой то, что откладываю применение присущих мне способностей, и считал, что могу заниматься этими опытами исключительно ради собственного удовольствия. В хлопотах с атанаром, мне казалось, что я живее ощущаю свое призрачное превосходство над остальными представителями рода человеческого. Я превратил свой грот в подобие мастерской, из которой выпускал на волю радугу опьяняющих грез; к тому же нынешнее совершенствование в тайных процедурах в будущем могло стать ценной подмогой в осуществлении моих целей.

Иногда в качестве спутника я брал с собой арапа из тюрьмы Констанса. Я