Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

хочу напомнить, что моя юность была отмечена целой чередой резких перемен. Жалкая рассудительность, стоящая за утверждением, что один счастливый сердечный союз может быть заменен на другой, хотя и не казалась мне святотатственной, доверия у меня никогда не вызывала. Куда как более разумным представлялось мне учение индийцев о том, что оставшийся в живых должен прыгнуть в погребальный костер и погибнуть в его пламени. Но пока мы живем, нашим настоятельнейшим долгом является стремление к счастью. Человек, посвящающий свои дни бесконечной печали, — наихудший самоубийца. До какого возраста мы должны позволять себе вступать в отношения супружества и брать на себя ответственность за возможное потомство — важный вопрос человеческого жизнеустройства, но независимо от его решения я полагаю, что зачастую тот, кто вступает во второй брак, платит тем самым чистую и почетную дань manes11 первого супруга. Я же был навсегда лишен такой возможности, ибо бессмертный не может зачать в своей душе истинную привязанность к жертве времени.

Скорбь, тихий и гнетущий траур поселились в нашем доме. На заре наших дней горе обычно не обладает столь сильной и непобедимой хваткой, и даже Юлия с ее нежным и чувствительным характером, какого я не встречал ни у кого в таком возрасте, смогла пожать плоды этой душевной подвижности, которая дана нам в юности как благодать. За первые три месяца нашего пребывания в Мадриде с нами не произошло ничего существенного. Невозможно представить, чтобы кого-нибудь могла окружать столь красивая и цветущая семья, как меня.

И все же я был несоизмеримо далек от того, чтобы испытывать счастье. Кроме переживаний своей недавней и безвозвратной утраты меня одолевали гнетущие и мрачные предчувствия. Я боялся не за себя, меня преследовала неистребимая тревога за детей. Младшей моей дочери было всего десять лет от роду, старшей — не исполнилось еще и семнадцати. Нежные благоуханные цветы, которые так легко могли погибнуть в жестоком и безжалостном мире и которые требовали целой череды благоприятных обстоятельств, чтобы развиться в то, чем обещали стать! Обозревая происшедшее с нами за последние два года, я не мог льстить себя надеждой, что наши несчастья закончились или что хотя бы впредь нас ждут менее страшные испытания. Казалось, я подобен зловещему дереву острова Ява12, которое несло смерть всем, кто искал пристанища под его кроной, — кто бы ни оказывался под моим гостеприимным кровом, все обретали лишь смертельный яд. Пребывая в этом угнетенном состоянии духа, я десятки тысяч раз повторял про себя последние слова моей обожаемой Маргариты: она создала связи и узы между мной и моими дочерьми, но, возможно, было бы к лучшему, если бы мы разорвали их и освободились друг от друга.

Что бы она ни имела в виду, я свято хранил эти слова в своей душе: даже если мне было суждено умереть, я вознамерился во что бы то ни стало выполнить ее последнюю волю. Мысль, содержавшаяся в только что приведенном мной высказывании, была туманна и двусмысленна, она не столько была выражена, сколько предполагала намек на что-то. Но становилась ли она менее значительной от того, что изрекшая ее со своей обычной мягкостью и добротой скромно выразила ее в форме пожелания, тогда как вполне могла придать ей вид беспрекословного завещания? Я решил расстаться со своими дочерьми, дабы не становиться для них более источником несчастий и губительной нищеты. Я надеялся, что угнетавший меня мрак был явлением преходящим. Казалось, в то время меня преследовал злой гений; но человека, награжденного, как я, безграничным богатством и нетленным здоровьем, нелегко низринуть в пучину отчаяния. Когда мое благоденствие превратится в богатый полноводный поток, я с легкостью смогу передать все его ресурсы своим дочерям. Если я прощусь с ними сейчас, я не потеряю их навсегда, как, возможно, потерял их брата. В любой момент я смогу обернуться и сказать: «Вот где мое сердце!» Я смогу окинуть взглядом всю земную твердь и указать на место их обитания. Где бы я ни странствовал, окажусь я в темнице или взойду на трон, сердце мое, подобно стрелке компаса, трепеща будет указывать на путеводную звезду всех мореплавателей. У меня останется что любить, о чем тревожиться и мечтать, откуда черпать счастье.

С жадностью размышляя о последних словах Маргариты, обдумывая свою интерпретацию их и укрепляясь в своем решении, я вспомнил о женщине, тогда еще юной девушке, жившей в моем наследственном поместье, с которой моя жена вступила в теснейшие дружеские отношения. Эта дочь крестьянина не могла похвастаться ни высоким происхождением, ни утонченным образованием. Зато она обладала вкусом, благоразумием, честностью и, думаю, могу добавить, талантом. Когда Маргарита обнаружила ее достоинства и выделила из круга ей подобных, она оказала этой необыкновенной поселянке огромную помощь, способствуя развитию ее души и выявлению наклонностей. В этом сказалась не столько сознательная и предумышленная цель знатной дамы, сами обстоятельства нашего положения породили эту дружбу. Они были почти ровесницами, и Маргарита часто приглашала ее участвовать в своих занятиях и развлечениях. Марианна, так звали поселянку, возможно, и не сильно походила чертами своего лица на мою жену, но фигуры, цвет лица и волос у них были одинаковыми. Еще более поразительной представлялась схожесть их манер и жестов, ибо у Марианны никогда не было возможности наблюдать в ком-нибудь ином такие совершенства, которыми она восхищалась в мадам де Сен-Леон. И действительно, Маргарита обладала свойствами, в которых с ней не мог поспорить ни один человек, — ее выразительный голос имел такие модуляции, которые рождались ее поистине божественной рассудительностью и не могли не ощущаться любым восприимчивым слушателем. Одним из горестных последствий нашего отъезда из Борделуа стали несчастья, выпавшие на долю Марианны. Отец ее разорился. Чтобы облегчить его горе, она вышла замуж не по влечению сердца и не по воле судьбы, но по расчету за человека, который пообещал, что ее отец не будет ни в чем нуждаться. Брак этот не принес ей счастья. Муж ее оказался расточительным и распутным человеком. Через семь лет она освободилась от своего египетского рабства13. Недавно она овдовела. Ее уважали за целомудрие и честность поведения, хранимые ею в союзе, который для многих женщин стал бы камнем преткновения. У Марианны не было детей, и, похоронив отца и мужа, она осталась абсолютно одна.

Именно на этой женщине я остановил свой выбор как на попечительнице своих дочерей. Ее простое происхождение радовало меня даже больше, чем возможность препоручить девочек кому-нибудь из высокородных потомков домов Дамвиля или Сен-Леона, имейся