Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ветхое, состояло лишь из рубища ржаво-коричневого цвета, подпоясанного таким же кушаком. Двигаясь неуверенной поступью, он опирался на посох. Из-за отсутствия передних зубов речь его была невнятной и неразборчивой. Хотя его вид вызвал сострадание, я без труда догадался, что это не обычный нищий или поселянин. Каким бы убогим и опустившимся он ни выглядел, мне показалось, что я различил в его облике былую отважную решимость, следы глубоких раздумий и благородного великодушия.

Я заметил, что он очень устал, и пригласил его присесть на скамье перед дверью. Я поставил перед ним хлеб и вино, и он отведал и того и другого. Я спросил, как его зовут и откуда он родом. Незнакомец ответил, что он — венецианец, а зовут его, насколько мне удалось разобрать, синьор Франческо Зампьери. Впрочем, он не был склонен вести беседу и обратился ко мне с просьбой позволить ему провести ночь под моим кровом. Эта просьба не удивила меня — гостеприимство такого рода было обычным в этой местности, а человеколюбие с еще большей готовностью побудило меня приютить его.

Даже смутное любопытство, начавшее зарождаться в моей душе, не заставило бы меня согласиться с большей горячностью. Я устроил незнакомцу походную постель в летнем домике на краю сада. Как только она была готова, незнакомец пожелал остаться один, чтобы спокойно отдохнуть от тягот утомительного пути.

Он лег рано, и поэтому на следующее утро, едва только рассвело, я пришел осведомиться о его самочувствии. Он повел меня в поля; утро было свежим и солнечным. Мы шли, пока не достигли уединенного места, где я нередко предавался одиноким размышлениям, и устроились на уступе. На протяжении всего пути мы оба хранили молчание. Но как только мы сели, незнакомец заговорил.

— Вы, как я понимаю, — француз, и зовут вас граф де Сен-Леон?

Я поклонился, подтверждая это.

— Сен-Леон, — продолжил он, — в вашем облике и манерах есть нечто располагающее. Единственное, что мне осталось сделать на этом свете, так это умереть, и в настоящий момент я ищу друга, который позаботился бы о том, чтобы я скончался в мире. Могу ли я довериться вам? Сможете ли вы стать для меня таким другом?

Я был поражен манерой, в какой он выразил мне свое доверие, и без колебаний пообещал, что он не обнаружит во мне недостатка качеств, присущих человеколюбивым и честным людям.

— Полагаю, вы живете не один? У вас есть жена и дети?

— Да.

— Однако их не было дома, когда я пришел вчера вечером. Вы сами принесли в летний домик все, что необходимо для моего пребывания там.

— Совершенно верно. Но у меня есть жена, с которой я состою в браке уже семнадцать лет и от которой у меня нет никаких секретов. Я сообщил ей о вашем приходе, я рассказал ей о том, как вы выглядите, я назвал ей ваше имя.

— Не важно. Она не видела меня. Меня зовут не Зампьери, и я не венецианец.

— Тогда кто же?

— Этого вы никогда не узнаете. Я не намерен облекать вас подобным доверием. Мое имя будет похоронено вместе со мной в могиле, и никто, когда-либо знавший меня, не узнает, когда и на каком клочке земли я закончил свое существование. Облако забвения скроет меня от свойственного людям любопытства. И я прошу, чтобы вы поручились своей честью и верой, что никогда не откроете ни жене, ни детям, ни кому-либо другому то, что вам в дальнейшем может стать известным обо мне, что не разгласите ни единой подробности, имеющей отношение к моей жизни, до тех пор пока не пройдет ста лет со дня моей кончины.

— Я с прискорбием заявляю, что на этих условиях вынужден отказаться от вашего доверия. Моя жена является частью меня, ибо за последние шесть лет по меньшей мере меня не посещала ни одна мысль, о которой она так или иначе не знала бы; и именно эти годы были самыми спокойными и счастливыми в моей жизни. Самой природой душа моя предназначена к семейным узам, привычка лишь увеличила эту склонность, и я не соглашусь ни с чем, что могло бы поставить под угрозу счастье моей души.

По мере того как я говорил, я чувствовал, как моего собеседника охватывает смятение и гнев. Повернувшись ко мне, он с непередаваемым презрением ответил:

— Слабый и изнеженный смертный! Нет, ты не рыцарь и не француз! Или, скорее, будучи и тем и другим, но пребывая в бесславной безвестности, ты позабыл о достоинствах, свойственных этим званиям! Мог ли когда-либо совершить благородный поступок тот, кто был не в состоянии отделить себя от женщины? Было ли когда-либо сделано великое открытие и был ли человеческий род облагодетельствован кем-либо, кто не мог существовать, мыслить и чувствовать независимо? Руководствуясь неумолимой и деспотической добродетелью, ты погряз в рабстве более страшном, чем то, в которое повергались жертвы колдуньи Альцины1. Тщетно честь, богатство и вечная слава будут предлагать свои дары тому, кто стал наиничтожнейшим в подлунном мире, дамским угодником, игрушкой в руках женщины, растрачивающим свою бесславную жизнь, удовлетворяя ее прихоти и выполняя ее распоряжения!

Я почувствовал, что душа моя не осталась вовсе безответной на эту укоризну. Незнакомец затронул наиглавнейшие и наипервейшие струны моей души, струны, которые молчали в течение долгого времени, но отнюдь не исчезли. Тем временем он продолжал:

— Ну, да ладно! Напрасно пролетали годы над моей головой — я так и не научился отличать человека чести от раба. Пусть и эта горесть добавится к тем, что сопровождали мою жизнь. Я обошел все уголки земли и не обрел ничего, кроме разочарования. Я входил в приемные князей, участвовал в военных походах, чах в гнилых темницах. Я испытал все превратности величия и низости, пять раз я поднимался на виселицу и с трудом избег публичной казни. Ненавидимый людьми, гонимый отовсюду, ставший жертвой самых жестоких наветов, лишенный родины, крыши, друзей — стоит ли огорчаться из-за того, что может быть добавлено к этим несчастьям?

В течение этой речи к стыду, который незнакомец уже разжег в моей груди, стало примешиваться любопытство; непреодолимое любопытство стало для меня новой движущей силой. Манеры незнакомца впечатляли; его речь, хотя и лишившаяся с возрастом былой отчетливости, обладала завораживающей мелодичностью и мощью звука, которые, покоряя сердце слушателя, вызывали в нем почтительный трепет. Лицо его было открытым и властным; и, хотя он изливался в жалобах, оно казалось исполненным внутреннего достоинства и невинности. Он продолжал:

— Прощай, Сен-Леон! Я ухожу, и ты