Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

я не знаю, есть ли у нас еще что-нибудь, что можно продать. Я все осмотрела вчера тщательнейшим образом, но завтра я сделаю это еще раз. Бедные дети должны чем-то питаться, а их доля в последнее время стала страшно скудной.

— Их доля! Что же они ели?

— Хлеб и ничего другого за последние две недели!

— А ты сама?

— О Реджинальд! Знаешь ли, я была обязана поддерживать в себе жизнь. Но заверяю тебя, я отнимала у них лишь самую малость!

— О ужас, ужас! На что тебе остается надеяться, Маргарита? Я вижу свою жену и детей умирающими от голода, а ты говоришь мне о надежде на будущее! Почему эти несчастья скрывались от меня? Почему я со своим проклятым и противоестественным аппетитом питался плотью тех, кого люблю!

— Реджинальд, бескорыстие влекло нас к этому! Мы ждали твоего выздоровления, надеясь на твою будущую поддержку!

— Заклинаю тебя, не насмехайся надо мной, произнося пустые слова! Ты праздно рассуждаешь о будущем, когда ужас настоящего исключает всякую возможность его наступления! Мы гибнем! У нас нет провизии для грядущего дня! Нет-нет, надо предпринять какой-то отчаянный шаг, нечто немыслимое! Я не стану спокойно сидеть и наблюдать за тем, как вокруг по очереди гибнут мои отпрыски. Нет, клянусь Небесами! И пусть я голодаю, как Уголино39, в отличие от него я не заключен в темницу! Мир широко раскрыт передо мной; его возможности необъятны; он предлагает бесчисленные пути дерзким и отчаявшимся! Я — отец и докажу, что достоин этого звания!

— Реджинальд, не мучай меня такими речами! Подумай о том, что такое действительно быть отцом, и стань им! Остерегайся себя. Выздоравливай, а остальное предоставь мне! До сих пор я занималась делами и сейчас еще не лишилась надежды. Восемь дней тому назад я обратилась к секретарю дворца, представив тебя как служащего епископа, обессиленного болезнью и с не обеспеченной семьей на руках. До вчерашнего дня я не получала ответа на свое прошение, а затем он сообщил мне, что ты находился на службе слишком недолгое время и для тебя ничего нельзя сделать. Но сегодня я брошусь к ногам самого епископа, который лишь вчера вечером вернулся с другого берега озера.

Каждое слово Маргариты болью отзывалось в моем сердце. Ночь близилась к рассвету, и вскоре я воочию убедился во всем услышанном. Переживания этой ночи произвели во мне полный переворот, и я уже не был слабым выздоравливающим, каким видело меня заходящее накануне солнце. С моих глаз пелена спала, и теперь я взирал на окружавшие предметы не остекленевшим взором, а с проницательным вниманием. Все силы мои были напряжены и находились в движении. Поспешно и пристрастно оглядев комнату, я убедился в том, что она пуста, подобно пространству, где ютится отчаяние. Приблизились мои дети, и мне показалось, что их бледные и изможденные лица уже отмечены печатью смерти. Хотя, возможно, в какой-то мере это было плодом моего воспаленного воображения. Однако страшная перемена, происшедшая в Маргарите, не нуждалась в преувеличениях, чтобы повергнуть меня в отчаяние. Цвет лица ее поблек, щеки провалились, взгляд рассеянно блуждал, свидетельствуя о полном изнеможении. Я взял ее за руку, и она оказалась холодной, исхудавшей и бледной. Я страдальчески прижал ее к своим губам, и непрошеная слеза, скатившись из моих глаз, упала на нее. Покончив с осмотром, я схватил шляпу и поспешно направился к выходу. Маргарита, заметив мое намерение, встревоженно попыталась воспрепятствовать его исполнению. Она взяла меня за руку и мягко, но решительно принялась уговаривать меня:

— Куда ты пойдешь? Что ты задумал? О, не губи, не губи семью, для которой нет ничего важнее твоей жизни, спокойствия и честности.

Я взял ее руку в свои ладони.

— Успокойся, любовь моя! Однажды я уже оказался твоим врагом, чтобы сейчас хотя бы в мыслях усугубить свою вину! Мне нужно время на то, чтобы все обдумать и принять решение. Я скоро вернусь, и ты станешь поверенной всех моих помыслов!

С волнением обозрел я историю своей жизни. Но более всего я вспоминал маркиза де Дамвиля, этого благородного друга и щедрого благодетеля, которому я отплатил таким злом за его доверие. «Дамвиль! — восклицал я. — Ты доверил мне дочь, самое драгоценное из всего, что имел на земле; ты считал, что даже негодяй не осмелился бы пренебречь столь щедрым залогом твоей дружбы. Посмотри же вниз, посмотри, о лучший из людей! Посмотри с небес, на которые ты вознесен своими добродетелями, и узри, на какую низость способен человек, о да, человек, которого ты называл своим другом! Но нет! Подобное зрелище может превратить рай, где ты обитаешь, в истинный ад. Ты доверил мне ее; я ее обобрал! Ты обогатил ее душу благороднейшими талантами, я потопил их в трясине позорнейшей нищеты! Все ее великодушные, неустанные усилия бесплодны, они гибнут под воздействием моего злобного гения! Я сделал ее матерью лишь для того, чтобы она увидела своих детей погибающими от голода! Они протягивают ко мне руки, моля хоть о крохе своего наследства, которое я растранжирил в бесовском пороке! Вот плоды моих злодеяний! И теперь я осушаю последние капли горя, низким и презренным виновником которого являюсь сам!»

По дороге домой я встретил Маргариту, возвращающуюся от епископа. Он взял ее прошение и передал тому самому секретарю, который однажды уже разбил все ее надежды. Она попыталась было открыть рот, чтобы умолять епископа не препоручать это дело человеку, который жестоко разрушил все ее надежды, но голос ее потонул в общем шуме оживления и все ее попытки оказались безуспешными. Однако она достаточно обратила на себя внимание, чтобы в силу религиозных распрей, бушевавших в то время в Констансе, ее заподозрили в злом умысле, а потому грубо выпроводили из дворца. Когда мы с ней встретились, Маргарита еще не оправилась от волнения. Я с сочувствием поинтересовался причиной ее явного расстройства, но она ничего не ответила и лишь горестно покачала головой. Я без труда понял, где она была и что ее постигла неудача.

— Значит, — сказал я, — все движется к своему концу. Теперь, Маргарита, ты должна оставить свои попытки и предоставить мне бороться со злом, единственным виновником которого я являюсь. Я сейчас же возвращаюсь в дворцовый сад и снова принимаюсь за работу, которой прежде занимался.

— Бога ради, Реджинальд, что ты хочешь этим сказать? Ты лишь недавно окреп настолько, чтобы воспользоваться целительной благодатью свежего воздуха. Ты устаешь от малейшего усилия. Вот и сейчас после небольшой прогулки, предпринятой