Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

меня зависел, даже самыми скромными средствами к существованию, чувства мои воистину стали иными. Сердце мое дрогнуло. Мне не удалось забыться и обрести ночной отдых после дневной усталости, которая стала для меня тяжелым испытанием, ибо я не привык к физическому труду и теперь начал ощущать, что уже не столь юн, как во время осады Павии. Я уподобился женщине, когда взглянул вперед и увидел картину будущего своей семьи. Моя подушка стала мокрой от слез. Временами, когда мне казалось, что все спят, стоны вырывались из моей измученной души. Иногда они доносились до слуха Маргариты, и тогда с тончайшей прозорливостью своей восхитительной души она успокаивала меня, вселяя мир в мои мысли. Как я уже сказал, моих доходов не хватало, и мы были вынуждены восполнить недостаток продажей некоторого платья, в котором не испытывали непосредственной нужды и которое все еще оставалось у нас. Что же будет, когда и его не станет и в дополнение ко всему нам придется покупать не только пищу для пропитания и оплачивать крышу над головой, но и тратиться на одежду, чтобы прикрыть свою наготу?

Глава X

Такова была наша нужда, которую я с тревогой ощущал; однако все ближе подступала новая непреодолимая беда, которую я не предвидел. Мой новый образ жизни, столь отличный от всего, к чему я привык, переутомление, неприспособленность к жаре, душевное расстройство и бессонные ночи — все это вместе взятое ввергло меня в лихорадку, которая, хоть и недолго длилась, бушевала так яростно, что оставила меня в состоянии полного бессилия. Пока болезнь владела мной, я осознавал нависшую надо мной опасность, и, поскольку блистательные и утешительные жизненные перспективы, казалось, были навсегда закрыты для меня, вначале я воспринимал приближающуюся смерть со смирением и мечтал об избавлении от череды бед, в которую был вовлечен по собственной глупости. Однако это настроение было недолговечным. Чем полнее осознавал я неизбежность разлуки с теми, кого любил, тем более угасала моя решимость. Я не хотел покидать дорогих моему сердцу существ, которые до сих пор привязывали меня к этому бренному миру, с отвращением отстранялся я от границы, отделяющей нас от таинственного и неведомого. Затем ход моих мыслей изменился — я начал презирать себя за нетерпение и трусость. Из-за моих пороков моя семья была вовлечена в бесконечную череду несчастий; смел ли я отказываться от участия в том, что не побоялся породить? Чем большие им были суждены беды, тем с большей готовностью я должен был принять их на себя. Я уже причинил им зло, и теперь мне оставалось доказать, что я являюсь их благодетелем, а не врагом. Я должен был утешать и воодушевлять их, вселять в их души бодрость и мужество и показывать им пример философского терпения. В силу моей способности к труду они могли надеяться только на меня; и, что бы нам ни было суждено перенести, вероятно, они были бы обречены на еще большие страдания, лишись они моей поддержки. Эти размышления придавали мне силу, и, казалось, моим выздоровлением я во многом обязан этому решительному намерению выжить.

На перемену моих взглядов сильно повлиял подслушанный мною разговор, происшедший в то время, когда предполагалось, что я нахожусь в абсолютно бесчувственном состоянии. Однако я не потерял способности слышать и понимать происходящее, хотя едва подавал признаки жизни. Шарль подошел к моей кровати, положил свою руку на мою, словно для того чтобы проверить температуру, и, взяв лежавший рядом платок, утер пот с моего повлажневшего лица. Он научился многим обязанностям по уходу за больными, проявляя неустанное внимание ко мне, когда я находился в состоянии безумия. Затем он отошел от кровати и разразился слезами. К нему приблизилась его мать, отвела в дальний конец комнаты и приглушенным голосом начала следующую беседу.

— Пожалуйста, милый мальчик, спустись вниз и возьми себе что-нибудь из еды. Ты видишь, папа уснул.

— Боюсь, это не надолго, а потом он опять начнет так метаться и биться, что страшно будет смотреть.

— Я присмотрю за ним, Шарль, и дам тебе знать, если что-нибудь случится.

— Правда, мамочка, я не голоден. Может быть, потом.

— Ты должен поесть, Шарль, иначе заболеешь. Если ты тоже заболеешь, я этого не перенесу.

— Не заболею, мама. Правда, не заболею. Но, кроме того что у меня нет аппетита, я не могу есть, когда пищи едва хватает для моих сестер.

— Поешь, мальчик. Не тревожься об этом. Мы достанем провизию, когда эта кончится. Господь добр, и Он позаботится о нас.

— Я знаю, что Господь добр, но, несмотря на это, нельзя ожидать от Него всего, чего только ни пожелаешь. Несмотря на всю Его доброту, мир полон страшных невзгод, и, мне кажется, они не минуют нас.

— Пойди, Шарль, хоть ты всего лишь мальчик, но ты лучший мальчик на свете. Теперь ты стал почти единственным моим утешением, но если ты не будешь заботиться о себе, то не сможешь помогать мне.

— Милая мама! Знаешь, минувшей ночью я слышал, как этот ужасный человек внизу подсчитывал, сколько ты ему задолжала, и клялся, что выгонит нас, если ты не заплатишь. Будь я постарше, я бы поговорил с ним, чтобы он не осмеливался оскорблять нас в нашем несчастье. Но, будучи недостаточно взрослым, я лишь открыл дверь, вошел в комнату и умолял его во имя Господа не усугублять твое горе. И, несмотря на то что он был мне мерзок, я взял его руку и поцеловал ее. И она показалась железной, что привело мне на ум мысль о его железном сердце, и я разрыдался, чувствуя, что сердце разрывается от отчаяния. Он не проронил ни слова.

— Ему нужно заплатить, Шарль, ему нужно заплатить.

— Знаешь ли, мама, покинув его, я направился в епископский сад и поговорил с садовником. Я спросил его, слышал ли он о болезни папы, и он ответил, что слышал. Он сказал также, что очень сочувствует нам и хочет знать, каким образом мы снискиваем средства к существованию. Я сказал ему, что мы пребываем в плачевной нужде и что хозяин дома только что предъявил мне требование об уплате долга. «Но, — сказал я, — не могли бы вы дать какую-нибудь работу — пропалывать сорняки или сгребать мусор? Я могу также копать и просеивать семена». Он спросил, умею ли я отличать сорняки от цветов. «О, конечно, умею», — ответил я. «Ну что ж, — сказал он, — ты немногое умеешь делать, но ты хороший мальчик и я занесу тебя в