Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Всю ночь накануне предполагаемого приезда сына Няма не мог заснуть. С трудом дождавшись утра, он вышел из юрты, сел на сломанную плетеную корзину и повернулся лицом к востоку. Так он просидел около часа, наблюдая, как наступил первый день первого осеннего месяца — день, в который он непременно встретится со своим долгожданным сыном.

Уже невестка успела подоить корову и позвать его пить чай. Но старик отказался: как можно думать о еде, пока еще не приехал его любимый сын? «Он может приехать с минуты на минуту, — думал старик, — и я должен его первым встретить. Мы обнимемся и вместе войдем в юрту. Я угощу его кумысом и расскажу, как ждал его все эти годы. Вот только бы слова подобрать получше!..»

К полудню, когда стоящее в зените солнце начало уже сильно припекать, старик решил, что сын приедет днем.

Но вот уже миновал полдень и солнце неотвратимо клонилось к западу, а сына все не было. «Ничего, ничего, — успокаивал себя старик, — мой мальчик, наверно, задержался и приедет только к вечеру».

Лишь поздно ночью Няма вошел в юрту, ощупью добрался до кровати и лег. Он и теперь продолжал ждать сына и напряженно прислушивался к доносившимся снаружи звукам.

За день у старика не было во рту ни крошки, и сейчас от нервного возбуждения и голода у него звенело в ушах. А он все слушал и слушал… И вдруг до него донесся какой-то шум. Старому Няма показалось, что он вышел из юрты: на улице утро, сверкает солнце, по чистому небу плывут пестрые облака, а среди них птица-корабль. Но вот шум нарастает, птица приближается, и старик видит самолет! Самолет приземляется, и из него выходит его сын… Старый Няма не верит своим глазам! Как он возмужал и похорошел, его мальчик… Он весь светится и сверкает, переливается красками его одежда летчика. Какое счастье! Его сын жив! Вот он, перед ним, — гордый и смелый. Ни один отец в мире еще не испытал такой ликующий гордости за своего сына…

Но вдруг ослепительный свет гаснет…

Старик, счастливый, закрывает глаза. Прекрасному видению не суждено рассеяться: старый Няма умер…

Перевод З. Касьяненко.

ПОРТРЕТ

Разбив вместе с солдатами Красной Армии последний отряд барона Унгерна, монгольские партизаны направлялись в Бодо-хурэ. Шагая под шелест знамен по освобожденной от иностранных захватчиков родной земле, они вспоминали оставленные дома, жен, детей, перебрасывались шутками, пели боевые песни, сложенные во время походов.

По пути им встретились остатки некогда большого и богатого аила, брошенного, судя по всему, несколько дней назад. Сейчас на его месте стояла только почерневшая одинокая юрта.

Если бы не два привязанных к телеге теленка, можно было подумать, что в ней нет хозяина. Весь день ничто не нарушало нависшей над юртой тишины, и только к вечеру, подгоняя двух коров, у юрты появлялась женщина с ведрами в руках. Она отвязывала телят, доила коров и уходила в юрту. И вновь все замирало вокруг. Если женщина жила одна, почему же перед юртой протянута толстая веревка?[13]

Однажды до юрты донеслись звуки походной песни. Женщина вскочила, кое-как набросила дэл, выбежала на улицу и остановилась, напряженно вслушиваясь.

Вскоре на перевале показалась голова колонны, и солнечные блики заиграли на оружии. «Идут… пришли…» — зашептали губы женщины, и на измученном ее лице появилось выражение радостного ожидания. Не в силах больше оставаться на месте, она побежала навстречу солдатам.

Не мигая, словно окаменевшая, она всматривалась в запыленные лица солдат, огрубевшие в жестоких боях.

Рота за ротой проходили бойцы, распевая победные песни и не обращая на нее внимания.

Когда мимо нее прошел последний солдат, радостное выражение на лице женщины сменилось испугом, она побледнела, глаза наполнились слезами. «Муж… мой муж… нет… нет…» — шептали ее губы — казалось, она делится печалью с окружавшими ее горами. С трудом волоча ноги, она поплелась в юрту. В этот вечер, не открывая тоно, она села у очага и зарыдала…

На перевале показались три всадника. Один из них отделился и направился в сторону юрты. Услышав топот копыт, женщина подняла голову, вытерла слезы и вышла из юрты. Всадник подскакал к ней, соскочил с коня и опустил голову, боясь взглянуть женщине в лицо.

Глядя на скорбное лицо мужчины, женщина, глотая слезы, с трудом произнесла:

— Что случилось с моим мужем?..

Мужчина не находил слов:

— Пагма… Пагма, твой муж… смелый твой муж… погиб…

— Пурэв-гуай, мой муж ушел из дома вместе с тобой! — подступив почти вплотную к мужчине, выговорила Пагма.

— Да, он ушел со мной.

— Так почему же мой муж погиб, а ты живой? — Не зная, что ответить, Пурэв отвел глаза.

— Что делать, Пагма! Я тоже шел в атаку под свистящими пулями, как и твой муж. Но так случилось, что он погиб, а я остался в живых, — проговорил он наконец, вытирая слезы с обветренного лица.

По лицу Пагмы пробежала судорога, резко повернувшись, она направилась к юрте, но у входа остановилась.

— Пагма, почему ты одна живешь здесь? — спросил Пурэв.

— Балдан-тайж и Гэлаг три месяца прослужили в войсках барона Унгерна. Десять дней назад они объявились и вскоре вновь скрылись.

Глаза Пурэва расширились.

— Как? Эти подонки еще живы?

— Да. И не только живы, но и набили кошельки деньгами. Боялись прихода партизан и красных русских и сбежали.

— И бросили тебя одну?

— Бросили. Да я бы и не поехала с ними. Я ведь мужа ждала. Где бы он искал меня, если бы я отсюда ушла…

Пурэв хотел было войти в юрту, как вдруг остановился.

— А что означает эта веревка?

— Сын болен.

— Что с ним?

— Корь.

— И как он?

— Плохо.

Пурэву вновь стало не по себе. Он взялся за войлок, чтобы войти в юрту, но Пагма преградила ему путь.

— Не входи!.. Я никому не разрешаю, — сказала она тихим, дрожащим голосом.

Пурэв поцеловал Пагму в холодный потный лоб и, проглотив застрявший в горле комок, с трудом проговорил: «Знаю, Пагма, тебе тяжело. Но ты крепись». И уже тверже добавил: «Я увез твоего мужа из дома. Теперь я обязан заботиться о тебе. Твой муж не вернется… Он отдал жизнь, чтобы завоевать мир всему монгольскому народу. Значит, не только я, но и наша революционная власть будет заботиться о тебе. А теперь до свиданья! Я должен ехать», — сказал Пурэв, вставляя ногу в стремя.

Пагма не произнесла ни слова. Долго еще стояла она у порога,