Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

29

Это по поводу моего прошлого. Хочу завершить его историческим анекдотом, услышанным от одного престарелого родственника; он при том присутствовал. Штейнмец, прусский фельдмаршал, победитель при Находе и Скалицеxvii, в старости стал строптив, почти чудаковат, как порой случается с заслуженными генералами. Так, Блюхеру временами казалось, будто у него в голове слон. Когда Штейнмецу в 1870 году доверили Первую армию, старик, по мнению Вальдерзееxviii, уже на три четверти спятил. Он в самом деле совершал самовольные маневры, и его перевели под начало принца Фридриха Карла Прусскогоxix. Разумеется, генерал был глубоко оскорблен.

Когда после Гравелотаxx он проводил совещание, на некотором отдалении проезжал Фридрих Карл со своей свитой. Штейнмец его не заметил. Фридрих Карл послал к нему адъютанта и велел отдать рапорт. Строптивец заупрямился. После этого король с тяжелым сердцем отправил его в отставку и назначил губернатором Силезии.

Истории старые; Штейнмеца сегодня даже в энциклопедии нет. Я вспомнил о нем, поскольку на Востоке Пруссия ощущается сильнее, чем на Западе, правда, не в байках, а в стиле. Ягелло подал мне пример. Потому-то, когда я забирал в Лигнице документы, мне удалось сыграть во Фридриха Карла – хоть и в миниатюре, но успешно, и это в Народной армии.

Инцидент произошел до моего перевода в Берлин. Выйдя в новой форме из казармы, я увидел на плацу Штельмана во всей красе. Он мельком поздоровался и снова обратился к солдатам. Так просто ему было не уйти. Я подошел:

– Разве вам не известно, что вы должны отдать мне рапорт, фельдфебель?

Он уставился на меня и стал совсем бледным, как мел. Потом щелкнул каблуками:

– Вторая рота построена на осмотр оружия.

– Благодарю. Продолжайте.

Это была моя последняя с ним встреча.

Часть вторая

30

Моя проблема не в профессии. Разумеется, разного рода неприятности случались и тут, как у всякого. Сначала я был просто никем, но дорос до того, что называют преуспевающим человеком. Схема моей военной карьеры повторилась и в предпринимательстве. Вообще, мне кажется, на любом отрезке жизни мы действуем по одному и тому же закону. Видимо, мы созданы не только линейно, но и циклично. Одно другого не исключает. Шина катится по асфальту.

О моем переходе через границу газеты писали под крупными заголовками, как я и предвидел. Я мог бы продолжить карьеру по другой категории; мне предлагались секретные службы. В голове хранился список восточных агентов, но я его не использовал. Предательство кого бы то ни было не мое дело; и Ягелло не допускал такой возможности. Он мог не переживать. Слава богу, скоро забудется, что стояло в газетах, но в деле останется и при случае всплывет.

Итак, я жил без работы и почти без денег. Как говорится, для жизни слишком мало, для смерти слишком много. На первых порах я получал маленькое вспомоществование, кое-чем могли поспособствовать родственники. Когда я к ним постучал, они сами открыли дверь и, судя по всему, не очень обрадовались. Я много ходил пешком и познал настроение, когда мрачно размышляешь, не пора ли ставить на ботинки новые подметки.

Что делают в такой ситуации сегодня? Курят опиум или учатся. На учебу я решился после этапа, в течение которого неделями почти не вылезал из постели. Выходил исключительно в библиотеку, откуда возвращался, нагруженный книгами.

Мои представления об альма-матер и профессорах оказались устаревшими. Скоро я понял, что там брать нечего. Часто мне казалось, будто евнухи мучаются с гермафродитами. Шизофрения была козырем. Естественные науки утонули в цифрах, история и гуманитарные науки политизировались донельзя. Богословы плелись в хвосте у Дарвина или даже у Коперника и, покачивая лампами на рыбьем жире, еще и гордились своей смелостью. Педагогического эроса не было и в помине; его заменило своего рода сообщничество. Куда ушли времена, когда при появлении профессора распространялся электрический флюид?

Я не думал, что буду тосковать по казарме, но даже когда на нас орал Штельман, в этом было что-то демоническое. В руины превратился не только Кёнигсберг, но и Гейдельберг, Тюбинген, Гёттингенxxi. Куда бы вы ни зашли – в лабораторию, школу, больницу, – всюду физически, духовно и морально еще царил серый фабричный стиль XIX века. К тому же кошмар: все может быть лишь тонкой пленкой, под которой вызревает чудовищное.

Мне не хватало друга, с кем я мог бы разделить страдания и тоску, не хватало собеседника. Я скучал по Ягелло, и, хотя жили в одном городе, мы были друг от друга дальше, чем антиподы.

31

А что делать-то? Наши крестьяне говорят, нельзя требовать от быка больше куска говядины. Вот я и занялся тем, что предлагали, выбрав себе пропаганду, статистику, информационную технику, страховое дело и журналистику.

Положение существенно улучшилось, когда я женился на Берте. Познакомились мы в студенческой столовой. Наши отношения сперва казались мимолетными, но скоро углубились. Берта была не только прекрасной возлюбленной, с физической и духовной точки зрения, но и надежным товарищем. Обладая в достатке как культурой, так и практическим чутьем, она сумела обставить нашу жизнь так, что чувствовали мы себя в ней вполне хорошо. Правда, ей пришлось бросить учебу – древние языки. Впрочем, это пошло на пользу: она составляла каталоги в одном антикварном магазине, где еще помогала на кассе и за прилавком.

Мы, как в келье, жили для себя в одной из многоэтажек, друзей не имели, знакомства – лишь по необходимости. Нас можно было назвать счастливыми, если не принимать в расчет, что Берта, как правило, возвращалась с работы сильно уставшая. В ее профессии тоже меньше считают головой, чем машинкой; тем не менее работа изматывает больше прежнего – обман мира машин.

Часто, когда я по вечерам сидел за столом, мне становилось жалко Берту, с таким усилием она держалась. Покупки делал я, никаких консервов, и готовил, вплоть до приправ; к ужину бокал вина. Счастливые часы; от удовольствия другого мы получаем собственное.

Нам оставались выходные и отпуска: Мальорка, Сицилия, Тунис. Но самое главное, моя учеба подходила к концу, и я надеялся скоро