Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

Словом, я часто бывал на кладбищах и в крематориях. Кроме того, ходил по кладбищенским конторам, храмам и загсам, поставщикам и газетным редакциям. Сначала казалось, это вообще неодолимо.

Разумеется, ввиду размеров дядюшкиного предприятия мне достался только один сектор; работа распределялась по кладбищам. Но трех кладбищ, среди них одно большое, хватало с избытком. Сравнительно мало хлопот мне доставляло еврейское кладбище, избежавшее уничтожения. Оно было маленьким, и религиозное объединение, Хевра Каддишаxl, выполняло основную работу. Данное обстоятельство меня устраивало еще и потому, что здесь существовали особые, весьма строгие правила. Так, не приходилось думать о цветах; евреи кладут на могилы камни. Благодаря старым, таинственным надгробиям это место я особенно любил. От надписей, которые мы не можем прочесть, углубляются мысли – тут дышали Сион и Вавилон.

Конторская жизнь была мне внове. За год я привык. Для такого рода деятельности существуют два правила: первое – распоряжаться, второе – давать поручения. Постепенно я уменьшил бумажную писанину, зато тем больше пользовался телефоном. Это экономило много времени и избавляло от кое-каких визитов. Теперь я знал партнеров, и дядя, видя, что я справляюсь, выделил мне секретаршу. Она разбирала корреспонденцию; на некоторых письмах я делал пометки, в основном цифры, а она обзванивала конторы, после чего слово пастора, капелла, цветы и проч. устраивались сами собой. Наконец и в записях отпала необходимость; рядом с телефоном стояла маленькая машинка, и я нажимал клавиши, как Берта на кассе.

44

По истечении года меня избавили от необходимости наносить визиты клиентам, о чем я совсем не люблю вспоминать. Как правило, меня ждали, поскольку после первого ужаса скорбящие обращались в зарекомендовавшую себя «Пиетас», даже если речь шла о государственных похоронах. Название фирмы с пальмовыми ветвями можно было прочесть среди некрологов в газетах и в каждом вагоне метро. Чем более пышными предполагались похороны, тем скорее вспоминали о нас. До войны дядя Фридолин вместе с дедом основал кассу страхования жизни; она тоже процветала, но он ее закрыл. «Это для маленьких людей», – говорил он, а те пусть идут себе к конкурентам.

Перед подобными визитами я начинал вздыхать, уже надевая серебряную бабочку и облачаясь в сюртук. Что предстоит сегодня? Кто откроет дверь – призрачная вдова или плачущая служанка? Не бывает молчания мертвее, чем в доме покойника с завешенными зеркалами. Мне доводилось видеть и бурные сцены, и семьи вокруг смертного одра, приходилось подсказывать людям, которые не отвечали. Хватало и безобразий: наследников, ссорящихся в соседней комнате, кредиторов, толпящихся у дверей, как после кончины Бальзака, почти нескрываемого потирания рук преемников в конторах, на предприятиях, в супружеской постели.

45

Я думал, одно будет хуже: плотная смычка трагедии и гешефта. Входя предвестником Хароновой ладьиxli, сопровождаемый помощником со складной линейкой, я чувствовал, что родные умершего испытывают облегчение. Хаос начинал рассеиваться – я мог снять с них часть забот. К тому же наступает момент, когда человек, как ни тяжело ему прощание, хочет, чтобы покойник очутился под землей.

С другой стороны, я не имел права пренебрегать интересами дела. Однажды, давая мне поручение, дядя Фридолин сказал: «Они очень хотели бы, да и обязаны потратить на отца двойную сумму: генерал. В конце концов, мы не благотворительная организация».

Я принял это к сведению, с другой же стороны, не мог извлекать выгоду из человеческой беды. Со временем я нашел золотую середину.

Почему такие визиты нравились мне тем меньше, чем больше становились рутиной? Тут требуется поверка совести, я ведь не хочу представляться хорошим человеком. Тем не менее работа утомляла. Мое положение было сродни положению актера, который каждый вечер должен разыгрывать драму. Сначала он страстно отдается делу, потом то становится ежедневной привычкой; драма отпечатывается на речи, жестикуляции, мимике – маска становится постоянной.

Так и я. Входя в дома покойников, я больше не испытывал сценической лихорадки, что плохо сказывалось на характере.

46

Раньше меня изменения заметила Берта. Когда я усталый, приходил домой, она говорила:

– Можешь снять похоронное лицо.

И говорила уже не в шутку.

То, что я начал ею пренебрегать, лишь частично объяснялось работой. Уже за завтраком я листал газету и просматривал объявления. Возможно, у нас из рук уплывала важная смерть. Затем, поскольку теперь у меня имелась машина, я ехал на Потсдамер-штрассе, говорил по телефону, посещал дома умерших и вечером, часто с опозданием, возвращался домой. Как правило до поздней ночи я читал, ведь день без книг для меня все равно что потерян.

Берте пришлось уяснить: я больше не могу посвящать себя ей так же, как когда мы, крепко обнявшись, утешали друг друга в нашей каморке. Бедность сближает, зажиточность отдаляет. Меркурий для любви вреден.

Когда я овладел профессией, появился инстинкт игры. Он известен всякому, кому хоть раз в жизни выпадал успех. Мы приходим на работу в отличном настроении, как раньше тащились сюда с тяжелым сердцем. Все идет как по маслу. Опытный карточный игрок мешает и раздает карты – уже смотреть на него удовольствие.

47

В нашей ухоженной квартире стало прохладнее; мы обращались друг с другом осторожно. Отчуждение проявлялось в мелочах, например в бабочке, которая ей не нравилась. Хотя она же мне ее и подарила. Но та не подходила к костюму.

До ссор я дела не доводил, хотя за завтраком особенно чувствителен. Однако Берте и это не годилось. Она говорила:

– Фридрих, на мой вкус ты становишься слишком уж гладким. Да, да, знаю, клиент всегда прав.

Я признавал: профессия влияла на мой характер. В браке острый приступ тоже лучше, чем хроническое недомогание; крепкий скандал очищает воздух, а примирение восстанавливает домашнюю атмосферу.

Вообще-то мне не мешает тщательнее покопаться и спросить себя, явились ли эти изменения симптомом профессиональной болезни или все же таились в сердцевине моего существа.

48

Я уже упоминал, что считаю себя способным поддерживать хорошие отношения с любой женщиной, коль скоро сутью своей она мне не противна? Берта тоже это знала. Однажды, когда мы лежали