Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

была доведена до совершенства – от предложенной сигареты до звонка секретарше, которая меня и выпроваживала. «Как только что-то появится, я с вами свяжусь». Но ничего никогда не появлялось.

39

Мое обращение к дяде Фридолину было едва ли не шагом отчаяния; разумеется, я думал и о нем. С какой неохотой, показывает количество мучительных выходов в город, когда я все откладывал этот визит. Мое нежелание усиливали воспоминания о временах, когда на дядю в семье смотрели довольно пренебрежительно.

Я навестил его не на фирме, а дома, для чего мне надо было пройти лишь дальше по улице. Кофе тети Фридерики стал теперь просто превосходным; я с тоской вспомнил ее пироги, зато на столе стоял птифур из кондитерской Шиллинга. Мы долго, как говорят в Нижней Саксонии, «чесали языки». Наконец, когда уже темнело, я перешел к делу.

Дядя, казалось, ничуть не удивился. Он долго смотрел на меня своим хара́ктерным взглядом – не по-китайски, как в отделах кадров, а скорее скептично, как мелкий бухгалтер, каковым он и являлся. Тетя положила ему руку на локоть. Дядя снял очки и сказал:

– Фридрих, я ждал этого. Приходи завтра в одиннадцать в контору. Захвати документы, только все, начиная с метрики.

40

На следующее утро я, напутствованный Бертиными пожеланиями удачи, стоял на Потсдамер-штрассе перед конторой. Пришел я заранее и еще четверть часа ходил взад-вперед вдоль дома. Бомбы его пощадили, только «выдуло» стекла – в последние дни рейхсканцелярии. Дядя обустроил помещения под свои нужды и подновил фасад. Никаких витрин; с погребальным ассортиментом вы могли ознакомиться в филиалах. У входа табличка: «Пиетас. Погребения». И сверху две серебряные пальмовые ветви. Других контор в доме не было, лишь квартира привратника – без него не обойтись, ведь многие звонки поступали ночью.

С ударом колокола я зашел в контору. Меня сразу же провели к дяде, а не в приемную. «Начальник вас ожидает», – сказала секретарша, которой я представился. Она нажала на клавишу; дядя открыл дверь и пригласил меня войти. В обставленном без затей, но просторном кабинете стоял большой письменный стол, где почти не было бумаг – все заявки тут же обрабатывались. Никаких картин, только несколько дипломов и портрет старого кайзера в военной форме. «Некоторым клиентам претит, но мне все равно».

После короткого приветствия дядя надел очки и занялся моими бумагами; они составили большое досье, приведенное в порядок Бертой. К моим аттестатам и характеристикам было не придраться; в школе, университете, да и на военной службе я получал хорошие, отчасти даже очень хорошие оценки и отзывы – до самого дезертирства. Фридолин считал это меньшим грехом, чем я.

Дядя внимательно прочитал все, даже дипломы, аттестовавшие меня как пловца и члена лигницкого спортивного общества «Динамо». Я заметил, что несколько раз он одобрительно кивнул. Потом снял очки:

– А как обстоят дела с финансами, Фридрих?

Берта подумала и о них, так что я мог предъявить счета, квитанции и предупреждения. В итоге выглядело неважно. Дядя снова углубился в бумаги и покачал головой.

– Значит, больше, чем я думал.

Воцарилось молчание. Наконец он сказал:

– Тем не менее я тебя возьму. Счета оставь, я по ним расплачусь, а еще ты получишь от меня аванс. Не люблю, когда начинают с долгов. Кстати: это ссуда.

У меня отлегло от сердца; на такое я не надеялся. Я поблагодарил Фридолина; на прощание он протянул мне руку:

– Послезавтра первое, тогда и приступишь. Пойми меня правильно: на основании твоих аттестатов. То, что мы родственники, а ты теперь даже самый близкий, к делу не относится. Как дядя я бы подарил тебе деньги. Но на работе я не дядя, а ты не племянник; я так и сказал Фридерике.

41

Фельдфебель Штельман выражался похоже, только грубее. Одним из его любимых высказываний было следующее: «Я душевнейший человек, только на службе свинья. А на службе я всегда».

В общем сложилось не так уж и плохо. В конечном счете и Штельман входит в число моих благодетелей. Возвращаясь с Потсдамер-штрассе в Штеглиц, я залез в аванс и купил омара и бутылку шабли. Лучше всего было, что Берта наконец-то радостно сияла. Теперь мы могли снять кукушку со взятой напрокат мебелиxxxix.

К Берте вернулось и чувство юмора. Когда мы отдыхали после торжественной трапезы, она сказала:

– Можешь снять похоронное лицо.

Это уже относилось к моей новой работе.

42

Первого в восемь утра я заступил на должность. Дядя Фридолин разъяснил мне мои обязанности; о непотизме и впрямь не могло быть и речи. Он заключил:

– Начнешь с самых низов.

После чего представил меня руководству.

Теперь я был заведующим в «Пиетас». «Заведующий» – ранг непонятный, может означать все, а может не означать ничего. Примерно соответствует армейскому «для особых поручений». Я стал правой рукой, мальчиком на побегушках, постоянно занят, в том числе по воскресеньям и по окончании рабочего дня. Привратник звонил мне при каждом неотложном случае, а в таком деле каждый случай неотложный. Кроме того, смерть приходит преимущественно по ночам.

«С низов», однако, не означало, что мне приходилось таскать гробы, для этого имелись специальные люди, собственно похоронная команда, и с ними я нахлебался. Носильщики гробов и копатели могил составляют особую касту, они живут как бы на пограничье. Если их и не мучают мысли в духе Гамлета, то все же занимает вопрос, что остается от нашего брата. Как правило, пара костей в могиле или прах в урне – таков их вывод.

Но меня интересовали не мысли их, а работа. И тут пришелся кстати опыт Лигница. Вообще постоять по стойке смирно бывает полезно. Мне приходилось следить за их костюмом, медленной равномерной походкой, слегка даже сакральными движениями, осанкой, мимикой, торжественным лицом. Важно было, чтобы работники не являлись на службу уже навеселе, но, к сожалению, они демонстрировали склонность заранее заложить за воротник стаканчик, а то и несколько. После похорон – обычное дело; если они и не участвовали в поминках, им все же перепадало кое-что из возлияний. В целом я с ними ладил.

43