Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

Вдоль стены часовни выстроились надгробия священников. Даты вели вспять аж до Тридцатилетней войныlvi. Потиры и облатки из красного песчаника повторялись в разных стилях – от барокко до модерна. Судья, некто погибший от удара молнии, семинарист, множество детей, в большинстве же здесь покоились засеивавшие поля крестьяне. Возможно, их семьи вымерли, но камень сохранил имена и давал пищу для размышлений прохожему, случайно, как мы сегодня, очутившемуся на кладбище. Здесь не забыли даже о канатоходце, упавшем на деревенской площади.

56

Когда Эдвин пришел с канистрами и мы возвращались на большую дорогу, Корнфельд сказал:

– Вот и еще одно кладбище, заслуживающее своего названия – место упокоения. А когда я думаю о кладбище в моем родном городе, где, вероятно, когда-нибудь улягусь: сортировочная станция, хуже, чем в Нью-Йорке. – Он пояснил: – Видите ли, я ухаживаю за семейной могилой, где лежит уже мой прадед. Не знаю, как долго еще смогу себе это позволить. И года не проходит, чтобы ко мне не придралась дирекция. Раздражает уже само слово «наследство», так же, как «судьба» и «Боже милостивый». Боюсь, Северо-Германская низменность превратилась в высокосейсмичный регион. То одно надгробие зашатается, то другое, хотя стоят они у стены и шатаются только потому, что к ним применяют силу. Приходят счета от каменотесов, кладбищенских садовников, разные поборы, а ведь прадед сто двадцать лет назад оплатил место навечно, причем золотом. Очевидно, там сейчас больше спекулянтов, чем сторожей, поэтому почти все старые семьи отказываются от своих прав.

И Корнфельд продолжил:

– Потом семейные могилы заменяют рядами однообразных камней. И эти дурни еще смеют утверждать, будто обладают авторитетом в вопросах вкуса. А вы посмотрите на camposanto[3]в Генуе. Там все кишит безвкусием – а складывается в потрясающую картину.

Я не мог не согласиться. Человек без истории не знает мира, но в первую очередь – вечного покоя. Даже могилы подогнал к своему извозчичьему стилю. Как все его постройки, они тоже рассчитаны на тридцать лет. Скорбящие довольствуются долгосрочным договором с садовым хозяйством. Вот их благочестие. Я знавал таких по работе.

– Все верно, – сказал Корнфельд. – Старуху-прачку, которая копит на погребение и по воскресеньям вынимает из сундука, чтобы отгладить, погребальную сорочку, найдешь теперь только в полузабытых стихотворениях. – Он задумался. – И все-таки под лакировкой кое-что осталось: скорбь, как в ноябре, когда падают листья и тем не менее в земле уже зарождается жизнь. Поверьте, тут ощущается утрата, дремлет потребность, тревожащая каждого, затрагивающая всех.

57

Так все началось – во время поездки в Верден на одно из больших кладбищ. Тот разговор остался в памяти у обоих; мы чувствовали, что подняли важный вопрос. Потом мы часто встречались в Берлине, в том числе в обществе, и развивали эту тему.

К нашей чести хочу сказать, на первых порах мы не думали о гешефте. Корнфельд строил планы как архитектор и художник; его идеалом издавна было создание гармоничных ландшафтов, удаленных от мира труда и призванных служить исключительно удовольствию и медитации, а возможно, иметь и культовое значение, лучше всего – и то и другое. Он охотно цитировал преданного забвению историка фон Роттекаlvii: «Совокупность погребальных обычаев есть противоположность коллекции теорий бессмертия».

В библиотеке Корнфельда, к которой примыкала комната с географическими картами, стояли богато иллюстрированные труды – от Витрувия и Пиранези до Ленотра и князя Пюклераlviii. Я любил бывать в его комнатах. В рабочей половине дома находились еще мастерская и чертежная, где в стенах размещалась коллекция мраморных ступеней. Сад спускался к самой Шпре. Там стояли скульптуры той поры, когда Корнфельд еще занимался этим искусством. Теперь он нанимал рисовальщиков, иногда работавших и для «Пиетас». В связи с одним таким заказом я с ним и познакомился.

Мною же сначала двигала лишь туманная страсть. Я чувствовал, ко мне взывает нечто всеобщее, чему я могу послужить, даже если подложу всего камешек. Тем самым я доказывал: фараон бессмертен, и каждый несет в себе фараона.

Я думал о масштабных строениях, Корнфельд – о лесах и равнинах вблизи полярных кругов. Объединяло нас убеждение, что мы идем по следу некой тоски. Чтобы пробудиться, потребность уже должна существовать; навязать ее нельзя. Пробудить можно только дремлющее.

У нас была идея, но для ее реализации нам, как любому изобретателю, любому автору, требовался солидный партнер. И вполне естественно, что обратились мы сначала к дяде Фридолину. Он, однако, решительно отклонил наше предложение. Дядя – хороший коммерсант, но начисто лишен фантазии и художественной жилки. Кроме того, идея о вечных местах упокоения не пришлась ему по душе. В конце концов, он зарабатывал тем, что хоронили как можно больше, снова и снова, – в известном смысле, круговорот. Как многие консерваторы, в делах он шел в ногу со временем. Так, кремацию считал большим прогрессом, хотя лично не принимал.

58

Зиги Йерсон стал одним из моих новых друзей, пожалуй, единственным, кого я могу удостоить этим званием. Мы познакомились на еврейском кладбище, лишь недавно открытом. Тамошние надгробия заставили меня задуматься: они имели форму раскрытой книги с одним-двумя надписанными именами; под ними был список пропавших без вести, не павших, а угнанных и убитых. Значился там и отец Зиги.

Мы тогда обменялись лишь несколькими фразами, но при внутреннем созвучии для основания дружбы такого часто бывает достаточно. Духовное сродство порой выявляется в подмигивании, ироничном молчании. А в данном случае переступать приходилось через многое.

Зиги навещал меня в Штеглице, а я его – в бунгало на Ваннзее, в западном секторе города. Берте это знакомство не нравилось и тоже способствовало нашему отчуждению: «Он тебе не компания. Ты разве не заметил, как он ест спаржу?»

Мне это не мешало; потеряв Ягелло, я истосковался по исторически и литературно образованному разговору. А Зиги мог предложить и то и другое. Что здесь царит внутренний порядок, я почувствовал уже во время первого визита в его библиотеку. Для читающих людей книги – одежка, по которой они тотчас выносят суждение друг о друге. Юм, Макиавелли, Иосиф Флавий, Ранкеlix длинными золотисто-коричневыми рядами – так создается настроение, когда книги излучают содержание непосредственно.

Со временем