Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

Шигалевl, элиты нужно время от времени ликвидировать. Тогда – я пережил это дважды – статуям меняли головы. На уличных табличках и в энциклопедиях вычеркивали имена и меняли даты; короче говоря, история исчезла, остались одни события.

Как случилось, что эта пустыня чудесным образом преобразилась на одну ночь? Была пятница, первое мая. Повсюду в Европе день праздников и мистерий. По Вюрцбургу в роскошной карете ехал дьявол. На горе Броккен отплясывали ведьмы; в долине Боде видели Брунгильдуli. Неприкаянные души призраками мелькали над речными потоками, звонили подземные колокола. У нас в Силезии считалось: если в полночь увидишь падающую звезду, копай у себя в саду – найдешь клад.

53

Шествия сделались обязательными, но день остался, поскольку каждый режим живет мифом, хоть и в ослабленной форме. В народе, должно быть, сработала память, погнавшая его, после того как зачехлили знамена, на природу, к подлинному хозяину праздника. Он, если и не явился лично, то чувствовался; невероятное преображение. Меня оно тоже захватило, хоть я и пришел печальным.

Как часто в эту пору, поднялся туман. Над ним, наверно, сверкали звезды, однако люди, став почти бесплотными, а предметы – нематериальными, виделись словно сквозь завесу. В городских заведениях играла музыка, но в парк культуры далеким гонгом долетал только дифирамб литавр.

Я шел по большой аллее. Статуи тоже преобразились, перестали быть что произведениями искусства, что пародией на них. Председатель партии стал Гераклом, палач – последним благодетелем, индуистским богом. Бетон и тот раскрыл свою тайну; его атомы были также атомами мрамора, да и нашего сердца, нашего мозга. Стало совсем тихо; толпа рассеялась по парку. Для нее начиналась великая брачная ночь.

Теперь я должен рассказать о выпавшей мне встрече, а между тем невыразимое ускользает от слов. Нарушить молчание уже было бы предательством. Подобного со мной никогда больше не случалось. Даже не знаю, дошло ли до прикосновения. Однако мой нигилизм основан на фактах.

Часть третья

54

Вернемся к работе. Как уже говорилось, я стал преуспевающим человеком. Поразительно было не само процветание, а ощущение будто базисное число возвели в степень: счастливый билет.

Изучая мои аттестаты, дядя Фридолин особое внимание обратил на диплом по статистике и пропаганде. Эти дисциплины и в самом деле важны: наша жизнедеятельность зиждется на статистике, а потребности пробуждает пропаганда. У римлян дело обстояло иначе: они предлагали факты, а мнениями не занимались вообще. Им, например, было безразлично, верят ли евреи в олимпийских богов; они не прибивали к Сионскому храму никаких тезисовlii, а поставили перед ним статую кесаря. У нас мнение предшествует фактам – поэтому так важна пропаганда, опять же связанная со статистикой.

Потребности, с одной стороны, реальны, с другой – метафизичны; они устремлены на жизнь в этом мире и в ином. Их трудно четко отделить друг от друга; они соприкасаются в снах, в опьянении, в экстазе, великих обетованиях.

Искусство пробуждать новые потребности имеет широкий диапазон – от апостола Павла до изобретений Эдисона. Потребность может заявить о себе внезапно или же развивается постепенно. Возьмем табак: от первой сигары конкистадоров до всемирной державы табачной индустрии долгий путь.

Каким же образом скромная фирма дяди Фридолина за несколько лет поднялась на невероятную, почти непосильную высоту?

55

Как часто бывает, все началось с аварии. Я вместе со скульптором Корнфельдом и шофером Эдвином ехал по делам в Верден, capitale de la paix[2] liii. Эдвин был хорошим, но ненадежным водителем – в голове у него водились «тараканы». Я тут цитирую дядю, который уже не раз грозился выгнать его «поганой метлой». Еще он говорил: «Эдвин из тех, кто в понедельник садится на бюллетень». Все так, однако на неделе он наверстывал.

Сегодня, тоже в понедельник, мы переночевали в «Клебере» в городке Заульгау и отведали поспевающих на Неккаре вин. Эдвин забыл заправить бак, и на одном из холмов перед Шварцвальдом у нас кончилось горючее. Местность пустынная, никаких машин, и Эдвину пришлось с двумя канистрами отправиться в путь. В принципе мы не возражали против передышки; выдалось прекрасное утро, в самый раз прогуляться, выкурить трубочку и от души поговорить.

На холме стояла часовня, напомнившая мне часовню на Вурмлингенской горе у Тюбингена, которой Уланд посвятил прекрасное стихотворениеliv. Участок окружала серая стена; мы прошли в ворота и очутились на заброшенном кладбище. Корнфельд заметил:

– Гляди-ка, подобное притягивает подобное.

Корнфельд был известным скульптором, но больше не работал. Он говорил так:

– Мы, скульпторы, похожи на коллекционеров бабочек, повесивших сачок на гвоздь, потому что бабочки вымирают. А у нас становятся редкостью головы. Впору уже податься к неграм, хотя и там… – И добавлял: – Мне бы сгодилась тирания, хотя вслух я, разумеется, этого не скажу.

– Но, господин Корнфельд, наш опыт свидетельствует скорее об обратном.

– Мой дорогой Баро, вы путаете тиранов и демагогов, распространенная в наше время ошибка. Демагог месит одно и то же тесто; он кондитер, в лучшем случае штукатур. Тиран создает образ. Вплоть до телохранителей. Вспомните Ренессанс: везде сидели тираны, в любом городке вплоть до Ватикана. Славное время для скульпторов, вообще для искусства.

Об этом стоило подумать. Во всяком случае, старик с порохом вместо мозгов согласился бы. «Чезаре Борджа как папа».

Корнфельд работал главным образом в мраморе; он изучал и древние его виды, объезжая греческие острова в поисках забытых каменоломен. К числу его любимых книг относились «Приватные письма» президента де Броссаlv, где нередко говорится о мраморе. Критики и академии не любят упоминать имя Корнфельда, однако оно звучит именно тогда, когда его замалчивают. В музеях выставлено множество отличных голов его работы. Отложив зубило, Корнфельд консультировал по вопросам архитектуры и разбивки садов, парков, а также кладбищ. Именно в связи с одним из таких заказов мы и пустились в путь.

На холме уже давно никого не хоронили, и Корнфельд решил, что кладбище собираются сровнять с землей. Скоро этот край будет состоять исключительно из дорог и заправочных станций. Мы осматривали надгробия, расшифровывали надписи. Один упокоившийся здесь прожил сто лет. На другом скромном памятнике пришлось приподнять плющ, и мы увидели, что он поставлен единственному сельчанину, которого деревня потеряла в