Проблема Аладдина - Эрнст Юнгер

визиты к новому другу стали мне необходимы, как опиум старому китайцу. Без сил я приходил к нему из мрачной конторы на Потсдамер-штрассе, пусть даже на несколько минут, и, взбодрившись, опять уходил. Случалось, я не являлся к ужину или задерживался до полуночи. Берта предполагала, что я начал ей изменять; в каком-то смысле так оно и было.

Мы, конечно же, обменивались и личными воспоминаниями. В нашем столетии за плечами почти у каждого выжившего целая одиссея. Зиги происходил из обедневшей, но впоследствии опять разбогатевшей семьи. Вероятно, она была связана с деньгами естественным образом. Зиги в этом отношении уродился белой вороной, богатые родственники считали его нахлебником, но жил он беззаботно, поскольку женился в кругу семьи.

Жену Зиги, урожденную Йерсон, единственную дочь известного банкира, звали Реа.

Темноволосая, изящная, она словно сошла с египетского фриза – одна из рабынь, на вытянутых руках подносящих дары фараону.

Когда мы сидели в библиотеке, она заходила, приносила свежий чай и меняла пепельницу.

Я мог представить себе ее грудь. Она появлялась и исчезала, как тень; не хватало только, чтобы она стучалась, как в комнату, где не хотят помешать нежной парочке.

59

Мы в самом деле быстро сблизились. Наши беседы приобрели правильную дистанцию. Любопытно, что способствовали этому как раз скептические умы: Монтень, Стендаль, да и Лихтенберг, а среди философов – Шопенгауэр и старик с порохом вместо мозгов. Часто нам хватало намеков, иногда мы высказывались эмоционально. Как-то в полночь дошло до объятий и перехода на «ты».

Наша дружба отличалась от той, что связывала меня с Ягелло; в ней всегда проглядывал легкий скепсис, будто мы сами потешались над собой. Самоирония глубоко укоренена у евреев; она помогала им выживать. Когда речь идет о жизни и смерти, комическая роль предпочтительнее трагической. Состояние и репутацию можно вернуть, жизнь – нет.

Зиги любил порассуждать на эти темы. Однажды он сказал: «Если бы мой старик не так рьяно помогал скинуть кайзера, жил бы и сегодня». Его отец редактировал крупную газету, и имя его значилось на одной из упомянутых мною мраморных книг.

Странный, хотя, пожалуй, и не столь уж необычный кровоток от кенигсбергского коммерции советника через либерального отца до Зиги, который не просто вращался, но и агитировал в революционных кругах. С тех времен у него сохранилось хорошее знание руководящих кругов и политических хитросплетений, а кроме того, полувоенные привычки вроде утренних верховых прогулок по Тиргартену.

Внезапно Зиги обнаружил консервативные склонности, причем на одном из окольных путей, якобы случайных и тем не менее ведущих к определенной цели. Его заинтересовал процесс против проповедника Шульцаlx в Апелляционном суде Берлина, в частности из-за его труда «Доказательство колоссального отличия морали от религии». Сведения о процессе Зиги черпал в дневниках старика Марвицаlxi и благодаря им же натолкнулся на Фридриха Вильгельма II, слабого, порочного монарха, при котором королевство достигло максимальных пределов. Когда я познакомился с Зиги, он увлеченно читал «Придворные истории» Везеlxii и подтвердил вердикт Гейне: «Чистая икра».

Новыми публикациями Зиги неожиданно сделал себе литературное имя; консерваторы любят, когда к ним присоединяются чужаки. Переход от крайне левой к правой в истории не редкость; судя по всему, он сообщает характеру бóльшую выпуклость. Это переход от идейности к прагматике, от мнения к факту. Он повторяется как во всеобщей, так и в личной истории и, видимо, проникает глубоко в материю.

60

Надеюсь, в своих записях я не слишком перемешал времена. Часто я не помню, когда произошла та или иная встреча – до, в ходе или после катастрофы, да и сами катастрофы путаю. Память моя цепляется не столько за даты и места, сколько за протоплазменную субстанцию.

Почему я вспомнил о Зиги? Верно: в связи с Корнфельдом и нашим разговором во время вынужденной стоянки у кладбища в Шварцвальде. По возвращении из Вердена, столицы мирной жизни, я еще зашел к Зиги, которого не видел целую неделю. Рассказывая о поездке, я мимоходом упомянул опасения Корнфельда, касающиеся покоя его предков, а потом перешел к уничтожению старых кладбищ и упадку культа мертвых вообще. «Мавзолеем надо бы сделать Луну».

В принципе я ждал ироничного ответа, какие так любил Зиги, но увидел на его лице удивление, как от циркового фокуса. Реа принесла чайник. Когда она разливала свежий чай, Зиги сказал:

– Я забронировал для тебя местечко. – А когда она ушла: – Фридрих, ты сам не знаешь, что́ только что сказал: это ход в пику моторизованному миру. – Потом все-таки дошло до иронии: – А попутно – гешефт.

Несомненно, среди его предков был и какой-нибудь раввин.

61

Зигфрид Йерсон, крупный банкир, пригласил нас с Корнфельдом на беседу; мы сидели в его кабинете. Стены со звукоизоляцией, двойные окна и двери; сюда не проникало ни звука.

Наличие у человека вкуса с первого взгляда выдают картины, а если стены пустые, то пропорции, даже еще сильнее: тогда доминирует невидимая гармония. Здесь было именно так. Главная статья расходов при устройстве подобных объектов – полная изоляция.

Одевался старик Йерсон как отслуживший свое жокей. В жокейском клубе он не выделялся бы и с физиогномической точки зрения. В Берлине он держал филиал, но часто бывал здесь, так как любил город. Рассказывали, однажды Йерсон зафрахтовал один из самых быстрых самолетов, чтобы доставить в Нью-Йорк какой-то чек; выгода на процентах превышала расходы. Возможно, всего лишь анекдот, вроде тех, что окружают Ротшильда.

Желая ознакомиться с документом, он пользовался моноклем, прикрепленным к черному шнурку. Как и сейчас, когда взял синопсис, составленный мной и Корнфельдом по настоянию Зиги. Больше никаких бумаг на столе не было. Просмотр являлся, судя по всему, просто жестом, поскольку не подлежало сомнению – об этом свидетельствовали вопросы, – что содержание Йерсон изучил подробно.

Я особо не надеялся. Вероятно, приглашение объяснялось неким любопытством, или же банкир хотел сделать одолжение своему племяннику. Случается, такие тузы учреждают фирму для бедных родственников, хоть те и несут сплошные убытки. Зиги как-то сказал мне: «Старик часто не знает, куда девать деньги; чтобы их повесить, забивает новые гвозди».

Видимо, пригласив нас, Йерсон хотел разобраться, солидные мы люди или же представители богемы с фантастическими идеями во вкусе Зиги. Он изучил нас в свой монокль,