Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Parbleu![10] Хочу ли я, чтобы мое несчастное имя стало печально известно всем потомкам и всегда сопровождалось проклятиями — ах, черт! Non![11] Черное забвение могилы и то лучше! Эх, хорошо, тогда, старый товарищ, до завтра, тогда, я надеюсь…

— Ах, но нет, нет, нет, нет и нет! Мой дорогой Октав, ты просто обязан остаться! Эти страницы! Пуф! Это ничто! Я уже все закончил! Attend![12] — тут гений быстро корябал еще пару строк, а затем торжественно заключал: — Voilà! C'est fini[13], старина! Это всего лишь мелочь, которую я заканчивал в спешке, поскольку мой негодяй-издатель фебует сдать ее завтра… Но скажи же мне, мой дорогой, какой дьявол заставил тебя сидеть в провинции столь долгое время — в мучительном отдалении от милого сердцу Парижа? Ах, как мы скучали по тебе: мой милый, Париж действительно уже не тот, если в нем нет тебя, чтобы придать ему изящество и великолепие! Tiens! Tiens![14] Бедняга Куртелин был безутешен! Капю давеча клялся, что поедет, найдет тебя и привезет обратно! Тинэр сделался ворчлив, как медведь! Мой дорогой друг, нам так тебя не хватало! Де Ренье был уверен, что ты завел себе очередную любовницу! Буалев настаивал, что она по меньшей мере герцогиня, а вот Базен полагал, что доярка…

— А ты, старина, что думал?

— Я? Мой дорогой друг, я был уверен, что это, должно быть, ветрянка или корь: я точно знаю, для того, чтобы найти девицу, тебе совсем не нужно выезжать из Парижа!

— Но скажи же мне, Морис, как все наши друзья? Я умираю от жажды новости, я ничего не читал и не знаю. Прежде всего, как там Рене?

— Опубликовал еще одну замечательную работу — отличный очерк о жизни в провинции.

— Ах, хорошо. А Дювернуа?

— Его последняя комедия уже поставлена в театре и произвела un succès fou[15] —такая очаровательная! Остроумная, озорная, спокойная, в лучших его традициях, мой дорогой мальчик.

— Ренар?

— Комедия, книга рассказов, роман — и все отлично, все хорошо.

— А Куртелин?

— Просто несравненно, мой мальчик: от его необычайно веселой книги диалогов публика бьется в конвульсиях, а полиция в ярости по поводу «Le Gendarme est sans»[16]…

— A что Абель?

— Мощная, грозная книга, мой мальчик, как и следовало ожидать, очень сильная трагедия, точная психология, блестящая… Но вот и он сам! Посмотри, все вокруг улыбаются! Ах! Я так и думал! Он видит тебя! Мой дорогой Абель, добро пожаловать: вот, наш блудный сын вернулся домой…

Да, как-то так это и должно было происходить, без всякой тоски, ошибок или сумасшедших метаний души.

И далеко-далеко от всего этого определенного изящества, простоты форм, уверенного достижения совершенства выражения лежала Америка со всем немым голодом ее сотен миллионов языков, ее ненайденными формами, ее еще не родившимся искусством. Далеко-далеко от этого города заколдованных легенд лежала Америка в жестоком изумлении ее миллионов улиц, ее неспокойного сердца, ее колоссальной неуверенности, огромного распластанного сумбура ее жизни, ее бесформенных и безграничных расстояний.

И Боже правый! Боже правый! Но ведь она была даже дальше, и даже более чужой, чем сон, он отмечал ее жестокость, дикость, ужас, ошибки, потери и бездарную жизнь, ее убийственную преступность и лицемерную маску добродетели; ее ложь — это ужасное море лжи, и ее убийственное неприятие всех красноречивых языков. Боже правый! Боже правый! И тем не менее с каждым биением пульса в нем, с огромной тошнотворной невыносимой бездомностью, с каждым тактом его измученного сердца он жаждал лишь одного — вернуться!

День за днем, час за часом, с каждой минутой слепой голод рвал его обнаженное нутро клювом грифа-падальщика. Он бродил по улицам Парижа, как обезумевшее животное, он бросался в разнообразные сложности его многомиллионной жизни, как солдат, который бросается в бой, он был сбит с толку, болен, измучен отчаянием, изломанный, дрожащий, истощенный, вконец исчерпанный, попавший в тенета ненасытного желания, страшного всепожирающего голода, который постоянно возрастал оттого, что питался, и который доводил его до слепого безумия. Безнадежная и бесполезная борьба Фаустовой жизни никогда не была так ужасно ясна, как сейчас, — тщетность его безумных усилий запомнить каждый камень и тротуарную плитку в Париже, прожечь взглядом его глаз стены и дальше — прямо жизни и сердца миллиона человек, прочитать все книги, съесть всю еду, выпить все вино, удержать всю гигантскую панораму вселенной в его памяти, и каким-то образом сделать «один маленький земной шар из всего своего существа» для концентрации накопленного опыта вечности в маленькую призму его плоти, маленький дом его мозга, и как-то использовать все это в одной заключительной, совершенной, все включающей работе, которая была целью его жизни, последним импульсом его сердца и тоски, заветным желанием его души.

В результате всей этой мучительной, приносящей разочарование борьбы он начал теперь ходить с небольшой книжечкой в кармане и истерзанным, изжеванным огрызком карандаша в руках.

Все было собрано в эту безумную смесь. В каждой из этих каракулей, записочек и иногда просто бессвязных слов, в каждой из тысяч сырых зарисовок, быстрых набросков, которые он царапал в тысяче городов и городков, чтобы получить текстуру стены, конструкцию двери, форму стола, даже шрам от ножа на испещренном лице человека, во всех этих оболочках и осколках, рожденных его усталым, тонущим в неловкости мозгом, явно видна была страшная Фаустова лихорадка его измученного духа современного человека, попавшего в запутанные, как клубок змей, перипетии современной жизни… Потому, возможно, нельзя придумать лучшего описания его жизни, чем разрозненные заметки в бесчисленных потрепанных книжечках.

Выбрать наугад и читать: из закваски десяти тысяч страниц и миллиона слов, сложенных так же, как они были написаны, фрагментарно, осколками или расщепленными вспышками, без какого-либо порядка и согласованности, со всей суетой, верой, отчаянием, радостью и болью, при всей фальши, ошибках и претенциозности, при всей своей отчаянной искренности, своей невероятной надежде, безумной страсти. Из этих книжечек рождалась картина души и сердца человека; это был образ его бешеного желания — пойманный, горячий и мимолетный, выдернутый еще пылающим из кузницы агонии его души.

Понедельник, 17 ноября 1924 г. Работал в течение 5 часов до настоящего момента (9:40). Сигареты и кофе — очень устал.

Вторник. Работал 4 часа вчера. Очень устал. Сегодня только час, нужно еще поработать сегодня.

Среда. Хорошо поработал на прошлой неделе. Фактически писал четыре-пять часов каждый день. Я могу добиться успеха в конечном счете, потому что пока я недоволен тем, что делаю.

Я