Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Потом они все побежали по полям за колледжами: поля были мокрые и зеленые, деревья дымчато-серые и размытые за магической завесой голубоватого тумана, и проторенная дорожка, по которой они бежали, чувствовалась, выглядела и казалась невероятно знакомой, как и то поле, которое они пересекли, и та земля, по которой они ступали миллион раз. И, наконец, они пришли к маленькой, испещренной бухточками реке, полноводной, плавной, тихой реке, полной темного времени и заветных историй, к спокойной, узкой, глубокой речке, необычной в своем маленьком совершенстве, беззвучно протекающей мимо, среди мокрой свежей зелени полей, которые зажимали ее с обеих сторон с не менее сладким, ухоженным, опрятным совершенством.

Затем, перейдя реку, они пошли вдоль берега, пока не добрались туда, тде ждали команды, участвующие в соревнованиях по гребле, — команда колледжа Мертона чуть выше по течению, команда другого колледжа позади, а студенты обоих колледжей с нетерпением толпились по пути следования своих лодок, подбадривая криками своих товарищей, ожидая сигнала, который давал старт гонке.

Тут все родсовские стипендиаты принялись хлопать Юджина по спине и вдохновенно орать:

— Ты должен побежать с нами! Ты должен болеть за нас! Сейчас ты тоже будешь принадлежать к колледжу Мертон!

Стартовый пистолет с треском выстрелил, гребцы яростно наклонились в своих лодках, длинные весла, как лезвия, отчаянно вспороли холодную серую воду, и гонка началась. И тотчас параллельно гребцам побежали легко, проворно две толпы юношей; каждая выкрикивала громкие резкие крики поощрения своей команде, сопровождая ее по берегу.

Первое время, пока Юджин бежал, он чувствовал себя сильным, гибким и возбужденным. Его тело приобрело какую-то воздушную легкость: его походка была легкой, шаги длинными и неустанными, дыхание вырывалось из его груди беззвучно, без труда, и топот быстрых ног студентов, бегущих по твердой дорожке, раздавался перед ним, позади, вокруг него, и это было так приятно, и он был снова уверен в своей силе и выносливости и думал, что он был одним из них и что он может пробежать с I [ими до края земли и обратно и даже не устать.

Он решил было, что восстановил всю стройность, и гибкость сухожилий, и мальчишескую выносливость и что он снова обладает способностью к полету стремительному, как ветер, и скоростью, и отличной формой, и юной упругой силой, и что он ничего этого не потерял и ничего не изменилось.

Впрочем, вскоре свинцовая тяжесть начала потихоньку прокрадываться в его конечности, он впервые почувствовал усталость и усилия, которые ему приходится прилагать, противную густую медлительность в мышцах ног, тупую, похожую на привязанные к ногам гири тяжесть, покалывание в кончиках пальцев. Теперь он уже не мог так легко и бойко наблюдать за качающимися на волнах лодками и за ловко бегущими юношами вокруг него.

Он шумно бежал вперед, упорно, прилагая все большие целенаправленные усилия; его сердце билось, как молот, об ребра, дыхание стало хриплым в пересохшем горле, язык онемел и болтался во рту, толстый и распухший; бледные пылинки плавали пьяно перед его глазами.

Он слышал собственный голос, незнакомый и отдаленный, странно нереальный, как будто это кто-то другой говорил голосом Юджина; и голос этот все кричал и кричал, хрипло, задыхаясь:

— Давай, Мертон!.. Давай, Мертон!.. Давай, Мертон!

Теперь шаги более ловких и молодых товарищей вокруг него смолкли, умчались вперед, исчезли. Он больше не мог видеть гребцов и даже не знал, где они. Он бежал вслепую, отчаянно, больше ничего не видя, не слыша, не говоря. Его измученное тело, словно наполненное свинцом, тянулось к земле, но он продолжал бежать, впечатывая каждый шаг в дорожку, — сильно, слепо, бездумно, вперед, под серыми вечными небесами, полными бессмертной усталости, по серой бесплодной земле, в какой-то огромной, планетарного масштаба, пустоте, где нет ни тени, ни убежища, ни жилья, ни отдыха, никакой комнаты, никакой двери, в которую он мог войти, и где он должен бежать вслепую, устало, в одиночку, через эту огромную пустоту, вечно…

Потом голоса раздались снова, начали роиться вокруг него, и он почувствовал, как сильные руки коснулись его. Они схватили его, остановили, и знакомые лица закружились перед ним в плавающей пыли этой слепой серой пустоты. Он услышал свое тяжелое дыхание и как его собственный призрачный, нереальный хриплый голос кричит:

— Давай, Мертон!

И вдруг снова увидел своих друзей, которые улыбались, смеялись, кричали и трясли его:

— Стоп! Гонка закончилась! Мертон победил!

LXXV

Их имена были: Октав Фейе, Альфред Калю и Морис Доннэ; их имена были Эрман, Куртелин и Рене Базен; их имена были Жюль Ренар, Марсель Тинэр и Андре Терье, а также Кларета, Фрапи и Тристан Бернар; и де Ренье, и Поль Ребу, и Лаведан; их имена были Рони, Жил, Буалев и Ришпен; их имена были Бордо, Прево, Маргерит и Дювернуа; их имена… Боже правый! Их имена были бесчисленны, как песок на берегу, и, в конце концов, их имена были только имена, и фамилии, и прозвища… и больше ничего.

Или, если их имена были чем-то более, чем имена, если они иногда ассоциировались в мозгу Юджина с некими личностями — эти личности были туманные, изящные и призрачные: каждый талантлив, уверен в своем положении, и необычайно смел, и добр, и кроток, и хорош в своей профессии. Они были как второстепенные рыцари Круглого стола. Он знал, что эти писатели не были героями поколения, лидерами века; он знал, что ни один из них не конкурировал с Бальзаком, не превзошел Стендаля, не был лучше Флобера. И по этой причине их расплывчатая, призрачная компания была для него такой навязчиво любопытной и странной.

Он также знал, что среди них должны быть большие различия в особенностях их таланта, большие различия в стиле. Его разум подсказывал ему, что некоторые из них были прекрасны, некоторые из них просто приличны, а некоторые из них и вовсе так себе; даже его скудное представление о французском языке показало ему, что существует большой диапазон всякого рода различий в их выборе и описании тем: диапазон, который охватывал произведения от изящного иронического настроения «Каникул скромного молодого человека» до суровой строгости в духе «земля-и-крестьяне» романа «Возрождающаяся земля»; от ностальгических мечтаний в романе «Живое прошлое» до соленого, вычурного фиглярства в «Господа канцелярские крысы» или «Поезд на 8:47».

Он знал, что каждый из этих писателей, должно