Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

быть, имел свой собственный стиль, свое особое качество, которые наверняка могли бы мгновенно различить и оценить французские читатели; он знал, что некоторые произведения были написаны в ходе спокойной жизни в провинции, а другие писались в промежутке между интригами, любовными приключениями, изощренной светской жизнью в Париже; он знал, что некоторые из них любили описывать изящные, тонкие настроения, другие были деликатно ироничны, третьи забавно комичны, четвертые любители жестокой сатиры, а некоторые и вовсе предпочитали мрачный трагизм.

Но ведь все они происходили из одного и того же места, имели то же самое качество, и, казалось, даже источали какой-то один и тот же аромат. Это были смутные и темные персонажи очаровательной, прекрасной, легендарной жизни — жизни, которая казалась Юджину все более нереальной, потому что он постоянно пробирался сквозь их произведения на ощупь, понимая лишь половину, заполняя пробелы и последствия неправильного понимания языка болезненными проблесками интуиции, отчаянно поглощая содержание бесчисленных томов, с измученным голодом разочарования, болью в мозге и, конечно, со словарем в одной руке и одной из этих гладких и легких маленьких книжек в другой.

И по этой причине, может быть, как и по любой другой, — из-за этой дикой борьбы с чужим языком, этих мучительных, наполовину интуитивных усилий, при помощи которых он нащупывал свой путь к пониманию, продираясь через текст книги, — сами книги и изящные темные силуэты их авторов приобрели для него некое особое качество, столь же странное, как и вообще весь опыт этих первых недель в Париже. Действительно, в последующие годы легендарность его дикого конфликта с этой частью литературного наследия стала неразличимо смешиваться в его памяти с легендарностью самой жизни вокруг него.

Наверное, даже те быстрые, изящные, очаровательные маленькие рисунки и иллюстрации, которыми были усеяны страницы этих книг, были в какой-то мере ответственны за эту иллюзию: картинки придавали тяжелым, трудным для понимания тысячам образов, описанных в тексте, иллюзию реальности, действительности: в этих маленьких картинках Юджин мог видеть и распознавать тысячи вещей, которые уже были ему знакомы: узкие тротуары и высокие старинные дома Латинского квартала, мосты Сены, интерьер железнодорожного купе, большие вычурные решетчатые ворота замка, люди, сидящие за столиками в кафе или на террасе, стены, кровли, печные трубы Парижа… И пусть мужские костюмы, женские платья, цилиндры, сюртуки или манера брить бакенбарды с тех пор переменились — сам облик Парижа изменился очень мало.

Самой необычной и яркой мыслью в его отчаянных попытках понять этот феномен бесчисленных произведений французской литературы было вот что. Хотя разум Юджина подсказывал ему, что все эти люди, все эти призрачные и ускользающие имена: Фейе, Капю, Доннэ, Тинэр, Буалев, Базен, Терье и все остальные, должны были сполна познать пот и боль тяжелого труда, заботы, изматывающие усилия и отчаянное терпение, которые, в общем, знает каждый художник… Тем не менее Юджин стал одержим преследующей его мыслью, что произведения всей этой изящной, непонятной и необычайно счастливой и везучей группы писателей были написаны без усилий, с какой-то сверхъестественной небрежностью и легкостью. Это было некое посетившее его странное заблуждение, что все они были не только равны в своих талантах, то есть могли писать в любых жанрах одинаково хорошо и с одинаковой легкостью, но что причина этой чудесной одаренности каким-то образом заключалась в том, что они были «французы», что по счастливой случайности расы и рождения каждый из них был наделен такими способностями и стал таким уникальным художником, который мог делать все что угодно изящно и хорошо и не мог сделать ничего плохого.

Щедро одаренные при рождении великим наследием своего языка, крови и темперамента, они выросли, как дети красивой, странной и легендарной цивилизации, чей язык сам по себе был гарантией стиля, чья культурная традиция сама по себе была гарантией формы. Эти люди не могли бы написать ничего плохого, потому что у них в крови и национальном характере было заложено не писать плохо: они должны были делать все изящно, легко, с безупречным чувством формы, потому что благодать, грациозность, легкость и форма были у них врожденными.

Наконец, самым исключительным моментом этой любопытной одержимости было убеждение Юджина, что все великие французские книги были написаны их авторами не в суровом и одиноком уединении некой маленькой полуночной комнатки, а непременно быстро, случайно и легко, как можно было бы написать письмо за столиком в кафе.

Это убеждение было настолько сильным, что он будто своими глазами видел, как они пишут в каком-нибудь таком месте: Фейе, Капю, Доннэ, Базен и все прочие сидят этак после обеда за своим неизменным столиком в своем любимом кафе с блокнотом, перед каждым перо и чернила, наполовину опустевший стакан или бокал вина рядом, обожающий и преданный старый официант тревожно порхает неподалеку, и каждый пишет постоянно, быстро и изящно, страница за страницей создавая какую-то новую безупречную историю, какую-то изящную, прекрасную книгу, заполняя страницу за страницей рукописи элегантным, мелким почерком, без помарок или вымарываний, лишь задумчиво останавливаясь время от времени, чтобы мечтательно посмотреть вдаль, поглаживая блестящие чуть растрепанные волосы или элегантные французские усы своей тонкой белой рукой, и, будучи отвлеченным весельем, шумом и хохотом толпы в кафе вокруг, обновленным и возвращенным к жизни благодаря этой сверкающей стимуляции, снова начинает заполнять страницу за страницей.

Он мог живо представить себе, как они встречаются каждый день — эта группа бессмертной богемы, счастливые и осыпанные милостями сливки деятелей искусства, которые просто не могут создать ничего плохого, — в каких-то кафе на бульварах, или в каком-нибудь тихом, благонравном старом месте, освященном их милостью, в Латинском квартале, в районе Монпарнас, или на бульваре Сен-Мишель, или на Монмартре…

Он видел всю эту сцену пылающе ясно, точно, подробно, как если бы он сам присутствовал, и видел, и слышал все это. Он слышал в своем воображении воодушевленный легкий шум их бесед — как и все, что они делали, — изящных, безупречных, полных легкости, видел, как они поднимаются, чтобы приветствовать своих знаменитых товарищей: кто бы там ни был, скажем, Фейе, Капю, или Донней, или кто-то из остальных, видел, как они пожимают друг другу руки быстрым, твердым приветствием, так изящно, так светски и так по-французски, и слышал, как они говорят:

— Ах, мой милый Морис, как твои дела? Но я вижу, что побеспокоил тебя, пардон, мой друг! Я вижу, что ты занят какой-то из твоих замечательных историй… Ах, мой старый друг, какое зло это было бы для мира, если бы я нарушил поток творчества твоего, достойного восхищения, гения…