Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

уверенности и надежды: она много путешествовала и так небрежно и уверенно говорила о путешествиях, что ее речь поневоле заставляла собеседника думать, что путешествовать, кажется, очень легко, и наполняла его чувством радости и приключений. Когда Юджин сам пытался думать о Париже, ему казалось, что до него очень далеко и трудно добраться; сам Лондон становился между ним и Парижем, и, когда он думал об огромной туманной и дымной паутине Лондона, мягких серых небесах над ним и огромном количестве жизней, которые были скрыты где-то в непроглядном тумане, серое опустошение и усталость духа наполняли его. Ему казалось, что ему приходится делать каждый глоток этого серого мягкого воздуха с колоссальным, изматывающим усилием, и что каждая миля его путешествия будет представлять собой ужасную борьбу, попытку продраться через какое-то вязкое, осязаемое вещество, которое наполняло каждый его шаг тяжестью, а его сердце — одиночеством.

Но когда миссис Кулсон заговорила с ним об этом, все вдруг показалось удивительно легко и хорошо. Англия сделалась волшебно маленькой, Ла-Манш стало возможно преодолеть буквально за несколько шагов, и все острые ощущения, радость, тайна Парижа снова принадлежали ему — в тот момент, когда он решил сделать их своими.

Он посмотрел на ее изможденное обветренное лицо, жесткую яркую броню ее глаз и поразился, как нечто столь ясное, столь резкое, столь четкое и решительное могло сформироваться и вырасти под этими мягкими и влажными небесами, которые погружали в онемение и оцепенение его ум, сердце и тело, наваливаясь всей массой своего густого, тупого, серого вещества, усталости и опустошения.

За день-два до того, как он уехал, Эдит пришла к нему в комнату после обеда с подносом, на котором были чай, варенье и хлеб с маслом. Он сидел в кресле перед огнем без пиджака: когда она пришла, он вскочил на ноги, потянулся за пиджаком и начал его надевать. Своим молодым четким голосом она попросила не делать этого и поставила поднос на стол, объяснив, что горничная сегодня выходная.

Потом она несколько секунд стояла и смотрела на него, улыбаясь своей слабой таинственной улыбкой.

— Так получается, вы нас покидаете? — через некоторое время спросила она.

— Да. Завтра.

— И куда поедете?

— В Германию, я думаю. Совсем ненадолго, на две или три недели.

— А после этого?

— После — домой.

— Домой?

— Назад в Америку.

— О, — сказала она медленно. — Я поняла, — потом она добавила: — Мы будем скучать по вам.

Он хотел поговорить с ней больше, чем он когда-либо хотел поговорить с кем бы то ни было в своей жизни, но когда он начал, все, что он смог сказать, запинаясь и бормоча, было:

— Я тоже буду по вам скучать.

— Будете, правда? — она говорила так тихо, что он едва мог слышать ее. — Интересно, насколько долго?

— Всегда, — сказал он, густо покраснев при звуке этого слова, но не найдя никакого другого слова, подходящего к моменту.

Слабая суровая улыбка немного более явно обозначилась на ее губах, когда она снова заговорила.

— Всегда? Это долго для человека столь молодого, как вы, — сказала она.

— Я серьезно. Я всегда буду вас помнить, всегда, пока я жив.

— Мы тоже будем помнить вас, — сказала она тихо. — И я надеюсь, что вы будете думать о нас хотя бы некоторое время. О нас, оставшихся здесь, похороненных, потерянных в этом тумане, дождях и разорении старой доброй Англии. Как хорошо, должно быть, знать, что вы молодой человек в молодой стране, где ничего, что вы делали вчера, не имеет такого уж большого значения. Как это замечательно, должно быть, знать, что никакие провалы и ошибки прошлого не утянут вас вниз, что для вас всегда будет еще один, новый, день и новое начало. Интересно, вы, американцы, вообще понимаете, как вам повезло? — спросила девушка.

— И все-таки вы не можете оставить все это? — спросил Юджин с какой-то отчаянной надеждой. — В этой древней стране вы живете, и вы ее знаете всю свою жизнь. Такая девушка, как вы, никогда не могла бы покинуть место, подобное этому, чтобы жить такой жизнью, как в Америке?

— Не могла бы? — переспросила она с тихой, но безошибочной и страстной убежденностью. — Да это именно то, чего я хочу больше всего на свете!

Юджин на мгновение уставился на нее слепо и глупо, внезапно все, что он хотел сказать, но не мог выразить словами, у него получилось выразить жестами. Он схватил ее за плечи, притянул к себе и начал умолять:

— Так почему вы… почему ты этого не сделаешь? Я тебя отвезу туда! Смотри! — его слова были безумием, и он сам это знал, но, произнося их, он сам свято верил в то, что говорил. — Смотри же! У меня немного денег, но в Америке всегда можно заработать, было бы только желание! Я вернусь туда. И ты поедешь со мной. Я заберу тебя, когда сам буду уезжать!

Она не пыталась освободиться из его объятий; просто стояла, не двигаясь, не сопротивляясь, пока он выливал в ее уши этот поток сумасшедших предложений. Потом, таким же пассивным, неподатливым движением, сверкнув на него сияющей броней своих юных глаз, она отступила и некоторое время стояла, молча глядя на него. И наконец, медленно, почти незаметным движением, девушка качнула головой.

— Ох, нет, вы позабудете про нас, — тихо сказала она, — вы забудете, как мы тут живем — похороненные за туманом, за дождем, в пучине неудач и поражений.

— Неудачи и поражения не будут длиться вечно.

— Иногда именно вечно, — сказала она с тихим фатализмом, который заморозил его сердце.

— Не для тебя! Нет, только не для тебя! — воскликнул Юджин и снова взял ее за руку с отчаянной мольбой. — Ты только послушай меня, — бормотал он бессвязно, со старым чувством безымянного стыда и ужаса. — Необязательно говорить мне, что ты имеешь в виду, я не хочу знать, но что бы это ни было, для тебя это не имеет значения… Ты можешь жить по-другому, можешь жить лучше!

Она ничего не сказала, просто посмотрела на него через твердую сияющую броню ее глаз, но в ее улыбке ясно читались упрямая окончательность и обреченность.

— Прощайте, — сказала она. — Я не забуду вас. — Несколько мгновений она смотрела на него с любопытством, прежде чем снова заговорить. — Интересно, — медленно проговорила она, — сможете ли вы когда-нибудь понять, что вы сделали для меня, приехав сюда?

— Что же я такого сделал?

— Вы открыли дверь, про которую я думала, что она была закрыта навсегда, — сказала она. — Дверь, которая дала мне взглянуть на мир, о котором я