Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Нет. Я здесь до самого конца.

Безымянный убирает руку с его плеча.

— Насколько мне сказали, это не входило в сделку.

В свете множества свечей мальчишка выглядит почти канонизированным мучеником.

— Если ты вызовешь копов, даже со всеми этими доказательствами, какой-нибудь судья его отпустит. Такие, как он, всегда выходят сухими из воды.

— Я не вызываю полицию. Система уже больше тридцати лет не способна разобраться с Магинти. А Уутон — из тех, кого слишком легко превратить в очередного героя контркультуры: его лицо на майках и плакатах.

Джимми оглядывает оружие так, будто каждый ствол здесь — тот самый, из которого убили его отца. Он снова встречается взглядом со спутником.

— Так что ты с ними сделаешь? Как вообще добиться хоть какой-то справедливости?

— В этом мире лжи справедливости мало, Джимми. Меня не интересует справедливость. Меня интересует истина. Это разные вещи. Я заставляю таких, как Магинти и Уутон, встретиться лицом к лицу с истиной — и с её последствиями.

— Какими?

— Тебе не нужно знать подробности.

— Но нужно.

— Тогда ты становишься соучастником.

— Это делает меня ответственным. Это разные вещи.

Безымянный обдумывает сказанное — и того, кто это сказал. Если Джимми и был мальчишкой, когда всё это началось, теперь он им уже не был.

— Ты не можешь заставить меня уйти, — говорит он. — Мне нужно знать, чем это закончится, что дело доведено до конца, что они заплатят за всех, кто погиб из-за них. Они не вооружают честных граждан. Они вооружают головорезов, заранее зная, что будет. Я хочу быть здесь ради… ради чего угодно.

Видение, в котором этого юношу сражает выстрел, похоже, не сбылось: опасность миновала, когда Магинти и Уутон оказались обездвижены. Иногда предчувствия — не о том, что обязательно случится, а о том, что может случиться, если Безымянный не будет осторожен.

Он уступает.

— Мы доведём это вместе. Но по-человечески иногда бывает жалость и к дьяволу. Может быть, через годы ты будешь мучиться… раскаянием.

— Не за этих дьяволов, — уверяет его Джимми.

В комнате с бархатными стенами, при свете настольной лампы и в отблесках свечей, расставленных на другой мебели, оба дьявола лежат на полу: на запястьях и лодыжках — пластиковые стяжки. У Уутона волосы свисают мокрыми прядями на залитое потом лицо: он вымотался, тщетно пытаясь вырваться. Магинти только что пришёл в себя и, похоже, думает, что сможет растворить свои путы потоком едких, ядовитых ругательств.

Безымянный предлагает им созерцать дуло Smith & Wesson. Нескольких секунд медитации над этой тёмной дырой достаточно, чтобы оба мужчины стали внимательнее. Безымянный описывает судьбу, которую они заслужили. Осуждённые так уверены, что надежды для них больше нет, так оцепенели, обдумывая ужас, который их ждёт, что не находят слов, — хотя до сих пор умели добиваться своего, превращая слова в ложь.

20

Когда Джимми тянет на себя стальную дверь бункера, закрывая её, Безымянный снимает рюкзак и опускается на колени, чтобы достать из принесённых инструментов и материалов всё, что ему нужно.

— Я всё думал, — говорит он, — как ты нашёл людей, с которыми я работаю.

— Я не нашёл. Я рассказал дяде Форесту, что узнал, что нашёл здесь, внизу, — и он понял, что делать. Он брат моей мамы. Он самый лучший.

— Но откуда он вообще знал о нас? Мы уж точно не рекламируемся.

— Дядя Форест — коп. Один из хороших. Такие есть. Может, даже большинство. Но он говорит: в этом городе даже полиция не может двинуться против Магинти и кого-либо из их шайки. Окружной прокурор тоже из них — он сам и все в его конторе. Так кто же вынесет обвинение в суд? Губернатор и генеральный прокурор не менее коррумпированы, чем Магинти, и именно он посадил их туда, где они сегодня сидят.

— Значит, твой дядя знал о нас… откуда?

— Щупальца.

Надев тонированный защитный щиток, Безымянный переспрашивает:

— Щупальца?

— Дядя Форест сказал: есть люди, которые держат щупальца на копов вроде него — на копов, которым они по какой-то причине доверяют. Он не знает, кто они такие, но их настоятельно рекомендуют люди, которым он доверяет. Им нужно знать всё о делах, которые никогда не доходят до обвинения, хотя должны бы; о преступниках, которые виновны до чёрта; о железобетонных делах, к которым никто не прикасается из-за того, кто там плохие парни, потому что они богатые или сидят высоко в политике. Сейчас у нас две системы правосудия: одна — для них и им подобных, другая — для всех остальных.

Безымянный почти никогда не задумывается о том, кто составляет для него задания и снабжает всем необходимым, чтобы их выполнить. Несомненно, эта его нелюбопытность запрограммирована вместе с амнезией. Хотя он знает об организации, которой служит, очень мало, её ресурсы впечатляют. Если у них есть щупальца к копам, значит, есть они и к самым разным потенциальным информаторам — и в государственном, и в частном секторе.

Натянув пару толстых перчаток, он говорит:

— Лучше отойди футов на десять-пятнадцать.

— Я чем-нибудь могу помочь?

— Сынок, ты уже сделал больше, чем я. Я закончу здесь через пару минут.

21

Микки Магинти верит, что единственная настоящая любовь — это любовь к самому себе, а те, кто утверждает, будто любит других, — либо мошенники худшего пошиба, либо дураки, которые не понимают самих себя. Люди — хищники. Хищникам некогда предаваться сентиментальности, если они хотят не быть сожранными другими хищниками. У него есть жена, Саманта, которую он не любит, и у него было много «любовниц», которых он презирал — просто потому, что нуждался в удовольствии, которое они ему давали. Когда-то политикам требовалась жена, чтобы считаться респектабельными. Саманта — идеальная супруга: у неё подходящий вид, она из приличной семьи и она — безжалостная сучка.

Никогда ещё Микки не любил себя так отчаянно, как сейчас, после того как этот сукин сын приговорил его к медленной и мучительной смерти. Он одержим самим собой и не намерен принимать судьбу, которую на него обрушили. Голова раскалывается после удара револьвером по черепу, горло саднит, челюсть в синяках, но как только те, кто его запер, уходят из комнаты, он, перебирая связанными руками, ёрзает по полу и садится, прислонившись спиной к стене, обитой красным