Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

Однако любовь к истине и мужественное сердце неизбежно идут в паре с совестью — это комплект. Его молчание — мрачное, тяжёлое; наверняка он мучает себя вопросами о правоте того, что они сделали. Джимми знает: чистое зло существует и ему нужно противостоять, но он слишком молод, чтобы понимать, насколько зло неумолимо, насколько оно непримиримо. Он ещё не осознал, что любой, кто встаёт против зла, может позволить себе долю жалости к тем, кто отдаётся пороку, — но никогда не должен сочувствовать им. Природа раненой змеи — кусать и травить каждого, кто пытается выходить её и вернуть к жизни.

Когда они переходят из большого коллектора в другой, едва ли более чем вполовину меньшего диаметра, где до бетонной дуги над головой остаются какие-нибудь дюймы, Безымянный размышляет, стоит ли — и как именно — поговорить с Джимми о природе зла.

Парень останавливается в десяти футах от выхода к вертикальному коллектору, через который они вошли более двух часов назад. Чтобы облегчить возвращение, они не стали затаскивать на место тяжёлую чугунную крышку люка. В бледном свете, падающем из этого проёма, снежинки судорожно дрожат и сыплются вниз — вышвырнутые из дня визгливым ветром.

Джимми поворачивается боком, чтобы Безымянный мог видеть поверх его плеча. Луч Tac Light высвечивает россыпь ярких монет на тёмном бетонном полу. Если их бросили через открытый люк, они несколько футов катились и подпрыгивали, прежде чем замерли. В этих обстоятельствах пятьдесят три цента мелочью выглядят столь же загадочно, как странный тотем, поднятый археологами из раскопа.

Эти блестящие монеты раньше здесь не лежали. Если бы они высыпались из кармана того, кто спустился в погоню за Безымянным и Джимми, нападение уже непременно произошло бы. То, как это маленькое подношение оказалось здесь, менее важно, чем то, на что оно намекает: наверху, при дневном свете, может скрываться кто-то потенциально враждебный.

Они отходят от монет, и Джимми говорит:

— В этом районе есть и другие выходы, хоть ни один и не такой удобный, как этот.

— Только скажи, что нам не придётся перебраться из ливнёвки в канализацию.

Джимми ухмыляется:

— Так это не работает.

— Вот и хорошо. Это новые ботинки.

25

Даже в самую хорошую погоду Спидо — не любитель природы, а в такой день ему бы куда больше хотелось сидеть в бильярдной или в баре, где в задней комнате режутся в покер. Но вот он торчит на подъёмной станции вместе с Пойнтменом, задубев до чёрта, и уже не уверен, зачем вообще. Два часа назад это казалось хорошей идеей — залечь и дождаться Фримена с его приятелем, чтобы потом с ними поиграться, когда они вернутся, — только, может, они вообще не вернутся тем же путём, каким ушли. На Спидо стёганая куртка с капюшоном, но что бы за дерьмо ни было в подкладке, этого мало против такого холода — такого, что можно и соски отморозить.

— С меня хватит этого дерьма, — говорит он. — Валим отсюда.

— Но это же наш большой шанс подлизаться к Доктору Зеду.

— Может, тогда и был шанс, а теперь — никакого. И вообще, Зед может поцеловать меня в зад. Он никакой не доктор, кстати.

— Все знают, что никакой. Он просто так себя называет — как ты себя зовёшь Спидо.

— Может, я начну зваться Папой Спидо. Ты стой тут хоть до тех пор, пока не начнёшь ссать кубиками льда, а я сваливаю.

— Слушай, так правда бывает, что ли?

— Что бывает?

— Ну, про кубики льда. Я как-то камень из почки выводил — думал, сдохну.

— Может, надо было, — говорит Спидо, направляясь к улице и щурясь от метели, что слепит его наполовину. — Маму бы порадовал.

Вертикальный коллектор, пожалуй, фута три шириной, но такой старый, что сделан не из формованного бетона. Учитывая, сколько десятилетий эти обожжённые кирпичи в деле, держатся они неплохо.

Джимми взбирается на десять футов вверх, отжимает решётку стока в сторону и выбирается наружу. Когда вслед за ним поднимается Безымянный, он обнаруживает, что они в переулке: по обеим сторонам — заброшенные жилые дома, задними дворами выходящие сюда.

Пока они были под землёй, температура провалилась куда-то в арктику, а ветер усилился. Условия почти до белой мглы, и кажется, будто буря стирает город.

— В какую сторону дом, где ты прячешься? — спрашивает Джимми, перекрикивая шторм.

Эйдетическая память — способность ярко, с надёжной точностью и изумительной детализацией вспоминать всё, что видел, — здесь Безымянному куда менее полезна: бесконечная пелена метельного снега размывает или вовсе скрывает любые ориентиры. Он говорит:

— Кажется, туда, — и идёт по ветру, а не против него.

Спидо идёт вслед за Пойнтменом вдоль забора из сетки-рабицы, который отделяет обречённый район от улицы, где они припарковались, когда впервые увидели этого ссыкуна Джимми Фримена в его дурацкой жёлтой зимней толстовке с капюшоном. Они ищут свой Escalade, поэтому на дома слева почти не смотрят. Спидо не думает о единственном, во что верит: что однажды у него будет такой куш, который изменит ему жизнь. И всё же в нужный момент он бросает взгляд налево, между двумя домами, — и, чтоб его, видит жёлтую куртку Фримена. Даже сквозь завесу снега, в тусклом штормовом свете и на расстоянии он различает и Фримена, и здоровяка, который был с ним раньше.

Со всей силы хлопнув Пойнтмена по затылку так, чтобы тот точно почувствовал, Спидо орёт:

— Это они! Это они!

Безымянный ведёт Джимми между двумя домами — из переулка на обсаженную деревьями улицу, где голые рисунки ветвей совпадают с узорами в его памяти. Птичья купальня в неглубоком палисаднике; крыльцо, где в перилах не хватает нескольких балясин; низкий забор из железных штакетин с калиткой, висящей на одной петле: метель этих ориентиров не скрывает.

— Четвёртая дверь вниз, справа, — говорит Безымянный.

В живом районе даже при лютом холоде и беспощадном ветре восторженные дети праздновали бы волшебство снега, добрую парализацию повседневной рутины и перспективу отмены занятий. Вчера эти улицы уже были пустынны, но теперь они ещё более одинокие и мрачные — архитектура отчаяния.

Сойдя с тротуара и подходя к безопасному дому, Безымянный вспоминает первое