Заставь меня Не любить. Исповедь - Маргарита Аркадьевна Климова

Удивилась тому, что хозяин не стащил меня на пол и не потребовал горловой минет. Пожалел? Позаботился о моём отдыхе? Вот не верю. Скорее всего беспокоили последствия возлияния, да так сильно, что совсем не хватило сил поиздеваться надо мной.

Ещё больше удивил завтрак на столе и записка, оставленная Игнатом. Не решилась сразу брать листок, боясь нарушить равновесие приятного утра. Сначала приняла душ, смывая с себя запах мужчины, потом не спеша позавтракала, переоделась в домашнее платье и осторожно взяла сложенный листок.

«В два часа Гасан отвезёт тебя к гинекологу. Сделаешь новый противозачаточный укол». — гласило короткое послание, удивившее меня.

Зачем колоть себя гормонами, если всё, что нужно Немцову от меня, это только чтобы я заглатывала по самые яйца. Наверное, он не в курсе, что таким способом трудно забеременеть, сколько бы раз не спускал мужчина семенную жидкость.

Отвесила себе оплеуху в уме. Почти искусствовед, который вряд ли теперь закончит образование, дочь из интеллигентной семьи, не позволяющей себе общаться вульгарно и с матом, не испорченная деньгами и молодёжной искушённостью девушка, а так спокойно рассуждала о минетах, яйцах и сперме. Стало страшно. Что же будет со мной к концу срока. Это, как сиделец, ушедший на зону культурным человеком, а вернувшийся с татуированным жаргоном.

Посмотрела на часы и немного поностальгировала по телефону. В нём заключалась половина моей жизни, как и у большинства современных людей, и его безумно не хватало. Интернет, соцсеть, каталоги с товарами, родной голос отца. Глянула на скомканную записку и пошла собираться.

Платье сменила на джинсы, единственные в моём гардеробе, поверх спортивного топа одела объёмный свитер, спускающийся с одного плеча, на ноги нацепила кроссовки, отказавшись от туфель на каблуке. Пара взмахов туши по ресницам, брезгливый взгляд на коротко обрезанные и не накрашенные ногти, небрежная гулька на голове.

Непроизвольно глубоко вдохнула. Совсем перестала за собой следить. Эпиляцию в салоне сменил бритвенный станок, масла для волос — обычный шампунь два в одном, скраб для кожи изображала мочалка и массирующее давление на кожу. Дорогие крема, духи, гели и пенки остались в прошлой жизни, донося изредка фантомный аромат воспоминаний.

Гасан ждал в автомобиле перед входом. Не вышел, не открыл дверь, не поздоровался в элементарной вежливости. Наоборот, как только вышла на крыльцо, так он демонстративно газанул, поторапливая и выказывая пренебрежение.

Стоило сесть на заднее сидение, и сразу почувствовала надменный взгляд, пропитанный нотками брезгливости. Так, наверное, смотрят на блядь, надевая сразу три презерватива. Вроде хочется, но противно. Сама смутилась от проведённой параллели. Хотя, чем я оказалась лучше. Та же женщина пониженной социальной ответственности, ползающая по дому голышом, висящая в неглиже на новогодней вечеринке и отсасывающая по требованию при зрителях.

Горький ком подкатил к горлу, пригнав жуткие воспоминания, погружающие в депрессию. Тогда из неё вытащила Наталья. Теперь вытягивать не кому.

До больницы доехали в тишине. Этот горец не соизволил включить даже музыку. Напряжение заполнило весь салон, давя на виски и грудную клетку. Постоянный, прожигающий взгляд впивался в кожу, усугубляя и так не самое радужное настроение. Сборище уродов, что хозяин, что его подчинённый!

Как только машина остановилась у клиники, сразу выскочила, громко хлопнув дверью. Хотелось показать этим несдержанным жестом всё, что я думаю о сопровождение. Он никто, просто служащий Немцова, и смотреть на меня так уничижительно не имеет право.

В кабинете Ларисы Юрьевны провела где-то полчаса. Несколько вопросов о самочувствие, три пробирки крови, взятые медсестрой, обязательный осмотр на кресле, болезненный укол в бедро. Гасана застала у стойки ресепа, воркующим и улыбающимся с молоденькой девушкой, вывалившей от счастья всё добро на стойку.

По телу прошла новая волна раздражения. Вот что я ему сделала? Ведь может же быть нормальным. Умеет улыбаться, спокойно говорить, смотреть без ненависти и превосходства. Передо мной не надо стелиться, приклоняться, лебезить. Мне всего лишь нужна капля уважения. Я не хочу ощущать себя грязью, стыдливо валяющейся под ногами.

Чувствовала, как снова вязну в болоте воспоминаний, страха и безнадёжности. То, над чем так долго работала, собирая себя по крупинкам, обволакивало удушливой серостью. Всего лишь визит ко врачу, умудрившийся сорвать пластырь с затянувшейся раны.

В дом влетела бегом, мечтая закрыться в комнате, залезть под одеяло и порыдать. В гостиной столкнулась с Полиной, убирающей вазу с поникшими цветами.

— Ужинаем сегодня одни, — улыбнулась она, ставя на стол букет и протягивая руки для объятий. — Игнат улетел на неделю в Италию. Зачастил он чего-то туда. Никогда столько не ездил.

— Я пойду, тёть Поль, — коротко прижалась к ней и сразу отстранилась. — Неважно чувствую себя после укола. Если засну, не будите к ужину.

Полина вдохнула, с жалостью посмотрела и кивнула, отпуская. До спальни не смогла донести слёзы. Уже на лестнице они вырвались с жалобным всхлипом. Во всём виноват Немцов. И в том, что вырвал меня из нормальной жизни, и в том, что безвозвратно испортил репутацию, и в том, что растоптал уважение к самой себе, что разбил розовые очки, показав, насколько много гнили влезает в людей. Успокоившаяся ненависть взбунтовалась, заполоняя собой всю меня. Чтоб ты переломал себе обе ноги в этой Италии. Чтоб провалился в самое днище ада.

Глава 19

Знаете, у меня, наверное, случился передоз одиночества. То ли депрессия свернула не туда, то ли сердце чахло от тоски. Помнила, как ненавидела Немцова, как проклинала его, скрючившись в углу комнаты. Гадко, только я оказалась как та дворовая собака, которую избил хозяин, но она всё равно скучает и преданно жмётся к ногам, трусливо мотая хвостом.

Готова была продать душу, лишь бы не чувствовать отголоски первой любви. У неё не было прошлого, нет настоящего и не может быть будущего. Не построить что-то светлое и доброе на унижениях, обиде и ненависти. Пока отсутствовал Игнат, взращивала в себе неприязнь, лелеяла разочарование, подпитывала чувство гордости, выискивая жалкие крупинки в себе.

Все мои старания оказались перечёркнуты возвращением хозяина. Почему-то подумала про стокгольмский синдром, поняв, что ноги сами почти подогнулись, чтобы встать на колени. Месяц-два, и я начну перед ним ползать, выгибая спину, вываливая язык и отклячивая задницу. Тьфу. Что же изоляция делает со мной?

Немцов оригинальностью не отличился. Вошёл, указал взглядом на пол, расстегнул штаны и долго проверял устойчивость глотки к трению. Чем-то он был озадачен, бестолково пялился в никуда и машинально двигал бёдрами. Если раньше в нём бурлила злость, то сейчас я обсасывала безэмоциональное