Они придут - Альбина Равилевна Нурисламова

и они сыпались на пол, и одежда рвалась. Я не выдержал, подскочил к ней, закричал, мол, ты что, с ума сошла, в чем дело. Тут дочь от подружки вернулась, у нее лучшая подруга и одноклассница двумя этажами выше живет. Представляю, что она увидела: мать полураздетая, встрепанная, одежда рваная, пуговицы с мясом оторваны. Испугалась, я стал успокаивать, а Вика стоит, смотрит, голову к плечу склонила, по-птичьи так. И говорит потом: «О, это детка пришла». Никогда она Алису так не называла. Дочь аж рыдать перестала от удивления. А Вика ушла в ванную и оставалась там часа три, уж не знаю, с какой целью.

Я не знал, как поступить. Вика не была на себя похожа — и в то же время это ведь все равно была она: ее рост, фигура, волосы, лицо.

Мне казалось, она сходит с ума, с головой нелады. Например, ее вкусы в еде. Яйца и мясо она ела сырыми, рыбу тоже. Могла сварить огурцы, накрошить нам всем в тарелки лук и сырую картошку. Перестала пить любые напитки, кроме воды и молока.

Много раз она вдруг замирала, смотрела прямо перед собой, не моргая, приоткрыв рот, свесив руки, напоминая сломанную игрушку.

Прежде Вика носила очки, у нее испортилось зрение. Теперь очки ей стали не нужны. Мы не виделись больше месяца, и вообще-то я соскучился по жене, но к этой, новой Вике не мог заставить себя прикоснуться. Кожа у нее была холодная, влажноватая, напоминала мокрую глину, а волосы, ее прекрасные волосы странно пахли — тонкий, но ощутимый звериный запах.

Как-то ночью я проснулся и увидел, что Вики нет рядом. Мы спим на диване в гостиной, я подумал, она пошла в туалет. Ждал, ждал, когда она вернется — тоже хотелось туда, и в итоге встал. Вышел из комнаты и понял, что в туалете свет не горит, жены там нет. Я заглянул к дочери и увидел Вику. Даже не знаю, как это описать! Жена стояла, низко наклонившись над кроватью Алисы, над изголовьем, приблизив лицо к ее лицу. Просто стояла, а услышав, что я вошел, обернулась.

Клянусь, ее голова повернулась слишком сильно, прямо вывернулась, я потом пытался повторить — и не смог. А глаза сверкнули красноватым огнем.

— Послушай, Мара, так свет мог упасть, фонарь под окном или…

— Да перестань! Как будто я не пытался себя успокоить! Слушай, прошу тебя, не перебивай. Понимаю, я взрослый мужик, сильнее ее, что она могла мне сделать? Но такой страх меня взял! И все же за дочку больше испугался. Отойди, шепчу, что ты там встала. Вика разогнулась в полный рост, развернулась на пятках и вышла. Я остаток ночи просидел в кресле в комнате Алисы. Утром говорю жене, да что с тобой, я тебя не узнаю, а она ничего не ответила. На работу не ходила, домохозяйка; что делала днем, пока нас с Алисой нет, понятия не имею.

Еще однажды ночью (спать я стал плохо, просыпался постоянно) услышал, что Вика на кухне. Погремела, посудой позвенела — и обратно пошла. Не на двух ногах, а на четвереньках, как животное. Быстро-быстро бежит, шлеп-шлеп ладонями по полу. Я, каюсь, закричал с перепугу. А она — ноль реакции, вскарабкалась на диван, калачиком свернулась и заснула.

Говорить мы с ней перестали совершенно. Раньше она болтушка была, ты знаешь, сплетница, меня раздражали все эти новости про соседей, знакомых, звезд разных, но теперь хуже стало. Каменное молчание. И до дочери, до меня дела нет, но при этом вечерами на нее нападало иной раз: принималась за Алисой ходить, буквально по пятам. Это карикатурно выглядело: дочь идет куда-то — и мать за ней, Алиса остановится — Вика за ее плечом.

Дома невыносимо стало, я не мог понять, что творится. Вика сидела взаперти, никуда не ходила, никто ее такой не видел, телефоном она не пользовалась. Не мог же я позвать кого-то и сказать: вот, взгляните, моя жена — вовсе не моя! И за Алису было страшно, она ребенок, восемь лет. В школу сам ее отводил, из школы попросил мать ее подруги забирать (я говорил, в нашем подъезде они живут). Соврал, что Вика болеет, плохо себя чувствует после смерти матери, не может за ребенком присматривать. Скрывал ото всех, сор из избы и всё такое, но главное — думал, время пройдет, лучше ей станет. Вдруг и правда стресс из-за потери близкого человека?

— Мара, а ты не пробовал связаться с ее родней? Узнать, что могло в деревне случиться?

Мой друг махнул рукой.

— Мать ее одна растила. Еще, кроме Вики, сестра есть, одинокая, с матерью жила. Мы с ней не ладим, если честно, Вероника меня терпеть не может. Но все-таки я, конечно, позвонил, спросил. Лучше бы не спрашивал.

— То есть?

Марат потер глаза. Они были красные и слезились.

— Это была не Вероника. На что моя-то Вика болтушка была, а Вероника, сестра ее, трандычиха такая, что уши вянут. Говорит быстро, взахлеб, слова проглатывает, торопится высказать бесценное мнение по любому вопросу. И меня, как я говорил, ненавидит, лается постоянно. А в тот раз я позвонил, она говорит размеренно, тихо, обстоятельно. Правильно, как по учебнику, не запинается, голос ровный. В общем, я понял, что оттуда это тянется, из деревни их. Может, надо было поехать, но меня Вика до судорог пугает, а если там все жители такие? — Марат перевел дыхание. — Водички дашь попить?

Я принес, и он сделал несколько глотков: шумно, пролил на рубашку, руки ходуном ходили. В общем, чем дольше я смотрел на Марата, тем сильнее укреплялся в мысли, что он или под чем-то, или болен. Мы же давно не виделись, я не знал подробностей его жизни. Но здоровый и нормальный человек такое нести точно не станет.

— В общем, примерно месяц я промучился, а в декабре стал замечать, что Вика в норму приходит. Но не в ту норму, какая для Вики прежде была характерна, понимаешь, а в целом. — Марат еще сильнее занервничал, вскочил и снова сел. — Как тебе объяснить? Трудно это. Она становилась похожа не на прежнюю Вику, мою жену, которую я хорошо знаю, а просто на обычную человеческую особь. Так понятнее? То есть перестала передвигаться на четвереньках, замирать, глядя в одну точку, есть несъедобные вещи и все прочее. Но все это сменилось излишней правильностью, механистичностью. Будто та тварь, которая притворялась Викой, постепенно научилась быть человеком, адаптировалась. Но личность Вики,