Ленты и ножи - Елена Сокол

испытания и сохранять свою веру. Божьи цели в испытаниях и искушениях, без этого нет совершенствования и роста в благочестии, дитя мое.

– Да вы просто садисты! – восклицает Луиза, с ненавистью глядя в глаза монахине. – И вы отправитесь за это в ад! Да! Вы все!

Палка опускается на ее лицо, и толпа охает. Не знаю, что на меня находит, но я выбегаю вперед:

– Так нельзя!

Виола не успевает меня удержать. Мгновение, и я накрываю собой Луизу. Еще секунда, и на меня обрушивается град ударов. Те, что приходятся по голове, оглушают. Я зажмуриваюсь и не сразу понимаю, что мои подруги оттаскивают меня обратно.

– Мы все совершаем ошибки и грехи, что могут отделить нас от Бога, – как через вату доносится до меня голос старшей хозяйки. – Но даже блудницы не лишены возможности обратиться к Богу и получить прощение. Мы все помолимся об очищении твоей души, Луиза. Уведите ее!

– Зачем ты это сделала? – шикает на меня Злота.

– Готовимся к утренней молитве! – выпроваживает нас одна из сестер.

– Нельзя оставлять ее тут, – шепчу я, потирая голову. – Нужно бороться всем. Нас больше, чем их.

– Тише! – Подруги подхватывают меня под руки и уводят.

– Нет, – пытаюсь сопротивляться я.

– Замолчи! – прикрывает мне рот Анна. – Ты и так отличилась, тебе этого не простят.

– Что теперь будет? – спрашиваю я, когда мы оказываемся в спальне.

– Луизу остригут, запрут в карцере и будут морить голодом и молитвами, – тихо отвечает она. – Будем надеяться, что ничего хуже не случится.

– Если она выкрала ключ, отперла спальню и выбралась во двор, значит, и мы тоже можем.

– Ну теперь-то они сменят замки, – говорит Виола, собирая волосы в косу, – и ключами разбрасываться точно не будут.

– Мы тоже можем что-то сделать!

– Тс-с! – она прикладывает палец к губам. – Тут везде их шпионы.

– Нужно обработать твои раны, – шепчет Злота, наклоняясь ко мне. – У тебя рассечена скула.

– А я думаю, чего я ее не чувствую?

– И губа опухла.

– А чем обрабатывать? У нас ничего нет.

– Вода в кранах ледяная, умоем тебя, это поможет предотвратить отек.

– Ты не хочешь выучиться на доктора? – спрашиваю я с улыбкой.

– Я так и планировала, но мои родители решили иначе. Думали, таким образом они уберегут меня от плохой компании.

– У тебя был парень? Там, на воле.

– Томаш, – отвечает Злота. Ее взгляд расцветает, на лицо пробирается смущенная улыбка. – Я здесь уже полгода. Наверное, он меня забыл.

– Хочешь вернуться к нему? – шепотом спрашиваю я.

– Тише ты, – толкает она меня в плечо. – Маленькая революционерка!

– Я сомневаюсь, что Иисус одобряет здешние методы воспитания. Возможно, он хотел бы, чтобы вы с Томашем были счастливы.

– А у тебя есть парень? – интересуется Злота, когда мы идем к раковине.

– Из-за него я здесь, – признаюсь я.

– У вас с ним было?

Я мотаю головой, и мы хихикаем.

– Значит, ты отбываешь наказание ни за что? – спрашивает она.

– Иногда мне кажется, что вся моя жизнь – наказание. Но Ян подарил мне силы бороться. Он такой… знаешь…

– Так, значит, Ян? – Злота играет бровями.

– Да.

– Умывайся давай. – Она включает воду.

– Он не такой, как все, – говорю я.

– Ну да. Естественно, – смеется Злота.

Если бы она его увидела, сама бы все поняла.

День проходит вполне сносно. Мы привычно мерзнем на молитве, скучаем в учебных классах и устаем в прачечной. Ливень так и не затихал, словно задумал смыть это чертово место с лица земли. Вечером, когда на деревья опускается сизый туман, мы приступаем к уборке спальни.

– Марыля! – зовет одна из монахинь, войдя в помещение.

– Да? – Я бросаю тряпку в ведро и вытягиваюсь по струнке.

– Идем со мной.

– Хорошего не жди, – шепчет кто-то из девчонок.

– Удачи, – тихо произносит Виола.

Я выхожу из спальни и иду следом за монахиней.

– Тебя вызывает к себе преподобный отец Теодор, – объясняет она, открывая передо мной двери на улицу.

– Зачем?

– Из-за того, что случилось утром, – отвечает монахиня, нахмурившись. – Кто просил тебя вступаться за ту блудницу?

Я ничего не отвечаю. Бесполезно сотрясать воздух.

– За мной, – велит она, ступая на дорожку.

Дождь лупит нас по лицу и плечам, но монахиня даже не пытается прикрыться от него, словно никогда и не слышала про зонт. Она идет неспешно, а я чуть не подпрыгиваю от желания подтолкнуть ее в спину, чтобы двигалась побыстрее.

Возле каменного пристроя, где живет и служит каноник, стоит загон для собак. Они начинают лаять, заслышав наши шаги. Бросаются на металлическую сетку, угрожающе клацают зубами.

– Входи, – открывает мне тяжелую дверь монахиня.

– А вы? – наивно спрашиваю я.

Она не отвечает. Дожидается, когда я войду, и уходит.

Внутри под сводчатым потолком весьма скромное убранство. Повсюду горят свечи, в углу на постаменте лежит богослужебная книга. У окна – стеллаж с церковной литературой, у противоположной стены – стол, из-за которого, заметив мое появление, поднимается отец Теодор.

– Марыля, – произносит он.

Я почтительно склоняю голову. С моих волос капает вода, платье противно липнет к телу. Я слышу, как шелестит его сутана, когда каноник приближается ко мне, и совершаю крестный знак. Мне приходится прикусить губы, чтобы он не заметил, как трясется моя челюсть. Но плечи все равно ходят ходуном – то ли от холода, то ли от напряжения.

– Мне поведали об утреннем инциденте, – тихо произносит он, стоя позади меня.

Его голос напоминает мне шипение змеи.

– Я заступилась за Луизу, святой отец, – бормочу я. – Сила, которую применяли к ней монахини, была чрезмерна.

– Ты признаешь свой грех? – спрашивает он, обойдя меня.

Его пальцы касаются моих волос. Он заводит прядь мне за ухо и внимательно разглядывает сечку на моей скуле и рану на припухшей губе. Мне приходится приподнять голову, и я смотрю в стену.

– Признаю, – отвечаю я чужим, сдавленным голосом.

– Ты получишь покаяние и божественное прощение, Марыля, но для избежания повторных грехов мне придется назначить тебе дополнительные испытания.

– Благодарю, – выдавливаю я.

Он замирает прямо напротив меня. У него желтоватое, покрытое морщинами узкое лицо и мерзкая ухмылка.

– На колени, – приказывает отец Теодор.

И я покорно опускаюсь. Мой взгляд упирается в четырехконечный крест, на котором у распятого Иисуса крепко сжаты кулаки.

– Открывай любую страницу и читай, – он протягивает мне молитвослов.

Взяв книгу, я раскрываю ее посередине и в мелькании дрожащих свечей начинаю читать:

– Боже, предвечная мудрость…

Каноник становится сбоку от меня и кладет ладонь на мой затылок. Я спотыкаюсь на полуслове, ощутив, как его пальцы путаются в моих волосах.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

Мой голос звучит испуганно