Ленты и ножи - Елена Сокол

– Продолжай, – отвечает он тихо.

Встает вплотную, и я чувствую, как что-то твердое упирается мне в плечо.

– Что вы делаете? – Я отклоняюсь назад.

Его глаза становятся злыми.

– Ты ведь хочешь уехать отсюда, Марыля? – Его рука снова оказывается на моем затылке. Отец Теодор больно стискивает мои волосы. – Я могу тебе помочь.

– Как? – Я отклоняю голову назад как могу.

Молитвослов падает из моих рук на пол.

– Святым причащением, – с улыбкой отвечает он, притягивая мою голову к своим бедрам. – Ну же, не строй из себя дурочку, подними сутану.

– Уберите руки, – рычу я, сопротивляясь.

– Хочешь сгинуть без вести, как те, что были до тебя? – произносит каноник, наклоняясь к моему лицу. – Они тоже строили из себя праведниц. – Он облизывает свои тонкие сухие губы. – Я советую тебе быть послушной, Марыля. Ведь если ты пропадешь, даже твоим родителям будет плевать. Ну, сбежала и сбежала. Оторванный кусок, гореть ему в геенне огненной.

– Отпустите! – требую я, дергая головой.

– Открой ротик и будь хорошей девочкой, Марыля. Это последнее предупреждение, не гневи Бога.

– Бога? – фыркаю я. – Вы, что ли, Бог?

Ударяю его кулаком меж ног и, воспользовавшись тем, что его пальцы разжались, высвобождаюсь и отползаю.

– Ах ты, сука… – цедит он сквозь зубы, корчась.

Затем выпрямляется и сжимает пальцы в кулаки. Я тоже встаю и хватаю со стола подсвечник. Он делает шаг, и тут раздается скрип двери.

Мы оборачиваемся на звук. В помещение врывается звук дождя и запах влаги, а вместе с ними в дверном проеме вырастает темный силуэт.

Ты нашел меня…

Я вздыхаю, чувствуя, как неистовая дрожь проходит через все мое тело.

Ты. Меня. Нашел!

Глава 28. Дьявол

Дверь распахивается от удара ноги, и я вижу тебя – маленькую, несчастную, но не сломленную. На тебе все тот же бесформенный сарафан, который я видел вчера, когда наблюдал за периметром, – всех местных девушек обряжают в это убожество. Твои волосы убраны в пучок, а на ногах какие-то стремные башмаки. Но, черт подери, детка, твои глаза воинственно блестят, и ты готова дать отпор этому уроду или умереть, и это вызывает у меня прилив нежности и гордости за тебя.

Не представляю, как ты все это вынесла, Мара.

Синяки и ссадины на твоем лице – словно удар под дых, меня корежит, когда я их вижу. Словно кто-то скребет ржавым лезвием по моим внутренностям.

Кто посмел сотворить это с тобой?

Моя ярость закипает, закручивается вихрем, будто ураган. Моя жизнь – в твоих глазах. Я понимаю это сразу, как вижу твое лицо. Ты ждала меня. Ты знала, что я приду!

Больше ни один мужчина не причинит тебе вреда. Я обещаю. Больше ты не будешь плакать из-за них, моя девочка. Я тебе клянусь.

– Преподобный, – произношу я, делая шаг в душную келью.

– А ты еще кто? – свирепеет он.

– Я пришел отпустить вам ваши грехи, – говорю я, вынимая нож.

Его глаза округляются, святой отец, а вернее, совсем не святой, бросается к столу – очевидно, за чем-то потяжелее, чтобы защититься. Ему страшно, и это хорошо. Сейчас он узнает, что такое бороться с крепким мужчиной, а не с беззащитной девушкой.

– Не спешите, – я преграждаю ему путь.

Каноник явно не ожидал от меня такой прыти. Он тяжело дышит, медленно пятится назад и чуть не теряет равновесие, наступив на собственную сутану.

– Самое время исповедоваться, – говорю я, медленно стягивая с головы капюшон.

– Мне не в чем каяться! – трусливо взвизгивает он.

Приятно видеть, как суетливо бьется венка у него на лбу. Она извивается, будто хочет сбежать, но ей тоже некуда деваться. Как и ему.

– Ты лжешь, – говорю я, помахивая перед его лицом своей новой игрушкой: это боуи – крупный тесак со скошенным у острия клинком. – Я наблюдал за тобой двое суток. Тебя не назовешь безгрешным.

– Я ничего не сделал! – продолжает пятиться преподобный.

– И снова ложь. Мне трудно будет отпустить твои грехи, если ты не покаешься. – Я перевожу взгляд на тебя и тихо спрашиваю: – Как ты?

Все внутри меня тает, когда я вижу свет твоих глаз. Ты медленно опускаешь руку с подсвечником, на твоих губах проступает усталая улыбка. Я узнаю прежнюю тебя.

– Нормально, – едва слышно отвечаешь ты.

– Эта сволочь тебя не тронула? – указываю я в сторону несвятого отца кончиком лезвия.

Ты отрицательно мотаешь головой.

– Но собирался? – подсказываю я.

Ты киваешь.

Я снова перевожу на него взгляд, мои глаза наливаются гневом.

– Только не говори, что ты хотел запихнуть свой вялый член в рот моей девушки, – цежу я сквозь зубы.

Каноник начинает лихорадочно мотать головой из стороны в сторону. Его башка болтается, словно у китайского болванчика. Вот умора!

– Ты пытался осквернить ее священное тело, – говорю я, делая шаг.

Преподобный вжимается в стену, на его лбу выступает испарина.

– Я видел, как ты заставлял делать то же самое другую девушку вчера, – произношу я, подходя к нему вплотную. Кивком указываю на окно: – Отсюда все видно, больной ты выродок. Она плакала, умоляла тебя не делать этого, но ты все равно продолжал.

– Нет, нет, – причитает он.

– Что, если я попрошу тебя встать на колени и засуну тебе в рот помимо твоей воли, скажем… вот этот нож. Уверен, Господь бы одобрил.

– Нет, нет…

Одним ловким и резким движением я срезаю цепочку на его шее, и крест с его груди со звоном падает на каменный пол.

– Ты недостоин этого знака, – торжественно говорю я. – Пришло время освободить тебя от сана.

И тут преподобный начинает молиться. Натурально. Молиться!

– О чудо! – восклицаю я, взглянув на тебя. – Он вспомнил о Боге!

Каноник бормочет молитвы, а ты смотришь на него с отвращением.

– Я больше не буду, – говорит он, когда я возвращаю на него взгляд.

– Правда? – искренне спрашиваю я.

– Да, – несвятой отец кивает как заведенный.

У него трясутся поджилки, он не отрывает взгляда от лезвия моего ножа.

– Ты ему веришь, любимая? – я поворачиваюсь к тебе.

Ты мотаешь головой.

– Мы тебе не верим.

– Я клянусь! – вопит он, когда лезвие приближается к его лицу.

– Ты. Посмел. Тронуть. Мою. Девушку, – четко разделяя слова, произношу я. – Только Господь прощает все подряд. Но не я.

На этих словах клинок глубоко входит в его шею. Преподобный вздрагивает. Его глаза округляются, а руки машинально поднимаются к горлу.

– Ой, нет-нет-нет-нет! – останавливаю его я. – Вынимать нельзя. Истечешь кровью моментально.

Я отпускаю рукоятку, и он съезжает вниз по стене. Его дрожащие пальцы касаются ножа, но несвятой отец