Ленты и ножи - Елена Сокол

– Покорность и смирение – христианские благодетели. Ты – молодец.

Я перевожу взгляд на тебя. Ты смотришь на это действо завороженно, твои зрачки расширены и темны. Ты намного сильнее, чем кажешься, Мара.

– Знаешь, почему я тебя сразу не убил? – спрашиваю я каноника.

Тот булькает вместо ответа. Тоже приемлемо.

– Хочу, чтобы ты видел, что будет дальше.

Я хватаю его за ногу и рывком, точно кукольного и невесомого, протаскиваю по помещению и бросаю в центре комнаты. Преподобному тяжело дышать, но он старается изо всех сил. Хрипит, цепляется за жизнь. Я наклоняюсь и смотрю в его измученные глаза.

– Знаю, больно. Ты уж прости, – по-приятельски тепло говорю я. – Мне пришлось добираться сюда издалека, и я тоже устал, но надо сделать все как следует. Задача минимум: дать тебе почувствовать унижение и страдания, которым ты подвергал девушек. Максимум: лишить тебя этой мерзкой штуки, которая не давала тебе покоя, заставляя снова и снова совершать эти гадкие поступки.

Заметив, что я надеваю перчатки, преподобный выпучивает глаза. Возможно, он догадался, что будет дальше, и умоляет остановиться. Кто ж теперь разберет – в его горле клокочет, как в аппарате для изготовления попкорна.

– Сомневаюсь, конечно, что тебя примут в рай, – рассуждаю я, хмыкнув, и разрезаю на нем сутану. – Может, сразу направишься в ад? Договориться с чертями на входе будет значительно проще, да и с тамошними обитателями ты быстрее найдешь общий язык.

Его тело слабнет, он дергается, чувствуя, что нужно сопротивляться, чтобы не потерять самое ценное, но руки и ноги слушаются плохо. Кровь все же вытекает из его шеи тонкой струйкой, постепенно забирая с собой жизнь.

– Извини, не знаю ни одной молитвы, – говорю я, пожав плечами, и достаю из кармана второй нож – керамбит с изогнутым, как коготь, клинком. Не могу дождаться, когда испробую его в деле. – Бабуля не ходила в церковь, а зря. Там, где я вырос, почти все верят в Бога. Даже те, кто не ходит на мессы. Дивное место, славные люди. Но дерьма тоже хватает, как и везде.

Он взвывает, когда серповидный клинок отсекает его крохотный, сморщенный член. Пытается дергаться, сопротивляться. Но это ненадолго, теперь кровь будет покидать его быстро.

– Тише, тише, расслабься, – шепчу я ласково.

И вынимаю первый клинок из его шеи. Теперь темно-красная кровь хлещет оттуда толчками, словно из фонтанчика. Очень скоро и этот поток иссякнет.

– Как зовут твоего любимого пса, Теодор? – спрашиваю я, поднимаясь. Преподобный извивается в моих ногах, но уже не так активно: последние его силы на исходе. – Это важно потому, что сегодня он будет лакомиться тем, что было дорого его хозяину.

Я спешу к двери, ведь мне хочется, чтобы каноник успел насладиться этим зрелищем вместе со мной. Прямо с крыльца я швыряю мерзкий отросток в собачий вольер. Псы встречают подачку радостным лаем и дерутся за право надкусить добычу.

– Смотри-ка, им понравилось. Собаки вообще неприхотливы. – Я возвращаюсь к несвятому отцу. – И еще они намного лучше некоторых людей.

Преподобный бьется в агонии, а я внимательно смотрю, как гаснет свет в его бессовестных маленьких глазенках. Пульсирующая, злая боль отключает его сознание и забирает все мысли. Идеально.

Забрав ножи, я поворачиваюсь к тебе. Ты напряженно наблюдаешь за последними секундами жизни твоего обидчика. Не отводишь взгляд и не трясешься от страха. Ты так внимательна к деталям, что я снова ловлю себя на мысли, что без ума от тебя. У меня даже пересыхает во рту.

Бога нет. Но если и есть высшая сила, то это определенно Любовь.

Глава 29. Калининград

– Спасибо, что пришел. – Нина встретила его у лифта и пожала руку.

Она была немного полноватой и всегда одевалась исключительно в рубашки и мешковатые джинсы. Вероятно, именно поэтому в свои тридцать пять так и не нашла себе никого. Каждый раз, глядя на нее, Марк думал о том, что стоит ее переодеть, причесать, и Нина посвежеет и помолодеет.

– Пойдем, познакомлю с операми, – сказала она.

Марк вежливо улыбнулся и последовал за ней. Он прекрасно понимал принципы работы органов внутренних дел, но предпочитал сначала как следует во всем разобраться, составить профессиональное мнение, а затем уже делиться выводами. Необходимость обсуждать свои беседы с задержанной на этом этапе вызывала у него легкое раздражение.

– Михаил, Виктор, а это Олег Анатольич, – представила она мужчин, сидевших за столом в комнатке для совещаний.

Новак, конечно, ни одного имени не запомнил.

– Добрый день, – он пожал руки каждому по очереди. – Очень приятно.

– Как вам удалось заставить ее говорить? – спросил один из оперов. – Ребята, которых приставили охранять ее, говорят, она болтает с вами без умолку, а до этого молчала, словно воды в рот набрала.

Психотерапевт положил папку со своими записями на стол и занял один из свободных стульев.

– Просто я умею расположить к себе, – ответил он, пожав плечами, затем улыбнулся. – Вообще, я думаю, она хотела говорить, но ждала кого-то, кому сможет открыться. Того, кто не будет слишком давить.

– Марк, будешь кофе? – спросила Нина.

– Да, спасибо, – отозвался Новак.

– Сначала мы думали, может, дело в незнании языка, – говорит один из оперов, – вызвали переводчика, но Зелиньская тупо молчала и смотрела в одну точку. Ни с нами, ни с врачами, ни с психологом не проронила ни слова, последний и рекомендовал поместить ее в больничку, а не в камеру.

– Такое часто бывает с теми, кто получил психические травмы, – объяснил Марк. Повернувшись, он уставился на информационную доску, к которой были прикреплены фотографии по делу. – Таким… э… пациентам требуется время, чтобы прийти в себя после травмирующих событий.

Вид крови и мертвых тел в очередной раз заставил Новака поежиться.

– Как она вообще? Вы уже говорили об убийствах?

– Не особо, – признался Марк. – Мы продвигаемся постепенно, я боюсь ее спугнуть: нельзя, чтобы она опять закрылась.

– Она осознает значение слова «виновата»? – спросила Нина, поставив перед ним чашку кофе.

– Единственное, что Зелиньская сказала по поводу убийств, это то, что она невиновна и «никого даже пальцем не тронула», – ответил он.

Следователь села рядом, она продолжала внимательно смотреть на него.

– А ты что думаешь? Считаешь, Мара действительно могла быть его заложницей? Почему тогда она не сбежала?

– Обычно все намного сложнее, чем просто «белое» и «черное», – произнес Марк, размешивая сахар ложечкой. – Вы ведь видели раны на ее теле?

– Медики, которые обследовали ее при поступлении в больницу, сказали, что раны старые. Вряд ли это