Не проси - К. Блэквуд

ПРЕДМЕТ: СПОРНАЯ ДОБРОВОЛЬНОСТЬ ПЕРВИЧНОГО ЗАПРОСА

Ниже появилось:

ПРЕДЪЯВИТЬ ОСНОВАНИЕ.

Ночь в папке свернулась в лист. На нём чернела запись «Мама». Виктор вырвал его. Архив закричал. Не голосом. Бумагой. Тысячи листов зашелестели разом. Ящики выдвинулись. Папки раскрылись. Из конвертов посыпались зубы, волосы, фотографии, детские браслеты. Стеллажи закачались, как деревья в бурю. Бережной поднялся. Его грудь раскрылась. Внутри, за рёбрами, не было сердца. Там висел маленький медный насос, подключённый к тонким трубкам. Он качал не кровь. Чернила.

— Архивный материал не подлежит изъятию, — сказал он каким-то уже не совсем человеческим, а скорее металлическим голосом.

— Подлежит, если является доказательством. Я тоже подготовился, урод.

— Доказательство требует признания.

— Признавай!

— Недостаточно полномочий.

Виктор достал лист Ани. Кривой детский почерк дрожал у него в руке.

Я НИЧЕГО НЕ ПРОШУ.

Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ СДЕЛКИ.

АНЯ ШЕЛЕСТ.

И ПАПА НЕ ВАШ.

Архив снова замолчал. Бережной смотрел на лист. Долго. Слишком долго для мёртвого или почти мёртвого. Потом его губы шевельнулись. Не голосом Механизма.

— Катя тоже однажды сказала нет, — прошептал Бережной. — Она выбрала бы умереть человеком, а не частью договора. А я испугался её выбора. Испугался, что она умрёт — пусть даже свободной. И попросил за неё.

Виктор застыл.

— Что?

Бережной моргнул.

На секунду в его глазах появилось что-то живое. Не разум. Остаток боли.

— Я не дал ей закончить, — прошептал он. — Я попросил за неё.

Медный насос в его груди дёрнулся. Голос снова стал ровным.

— Материал не зарегистрирован.

Виктор положил лист Ани на протокол. Бумага вспыхнула белым светом. Не ярким. Не святым. Просто белым — как больничная простыня, как пустой лист, на котором ещё ничего не взыскано. На бланке появилась новая строка:

ОТКАЗ ПРЕДМЕТА ДОГОВОРА ОТ ПЕРЕВОДА В СТОРОНУ ДОГОВОРА: ПРЕДЪЯВЛЕН.

Потом:

САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА: ОТСУТСТВУЕТ.

Потом:

ПЕРЕДАЧА ДОЛГА: ОСПОРЕНО.

Сверху донёсся гул Механизма. Такого Виктор ещё не слышал. В нём не было вежливости, канцелярской ровности, терпеливого превосходства. Только голод. Огромный, древний, впервые ударившийся о закрытую дверь. Шкафы начали падать. Один рухнул слева, раскрывшись на лету. Из него посыпались дела. Виктор увидел десятки фамилий, лица на фотографиях, записи: исчерпан, поглощён, переведён в состав, добровольность подтверждена.

Бумаги липли к ногам, к рукам, к лицу. На каждой проступали фразы:

«Скажи да».

«Подпиши».

«Назови цену».

«Попроси».

«Попроси».

«Попроси».

Бережной обошёл стол. В его руке появился латунный крючок.

— Последняя возможность добровольного урегулирования, — сказал он. — Объект предлагает восстановление тела Виктора Павловича Шелеста в полном объёме. Возврат глаза, пальцев, ребра, зуба, функций стопы. Списание штрафов. Сохранение отсрочки по предмету договора А. Ш. на неопределённый срок.

Виктор засмеялся. Коротко. Хрипло.

— Неопределённый. Любимое слово.

— Взамен требуется малое.

— И что же?

— Отзыв оспаривания. Признание добровольности. Передача права самостоятельного запроса Анне Викторовне по достижении допустимого возраста.

— Нет, ни в коем случае.

— Вы обрекаете её на естественный ход болезни.

— Я возвращаю её туда, где болезнь хотя бы не умеет оформлять протоколы и запросы.

— Вы плохой отец.

Удар был точным. Не потому, что сказал Бережной. Не потому, что сказал Механизм. Потому что Виктор сам говорил это себе каждую ночь. Когда прятал руку. Когда врал. Когда уходил на станцию. Когда возвращался с запахом железа. Когда Аня смотрела на него и всё понимала слишком рано.

Плохой отец.

Возможно.

Но не их.

— Может быть, — сказал Виктор. — Но я ничего у тебя не прошу.

Бережной замахнулся крючком.

И остановился. Не сам. Чья-то рука схватила его за запястье изнутри груди. Тонкая женская рука, с прозрачной кожей и обручальным кольцом на пальце. Потом ещё одна. Потом детская. Потом десятки рук полезли из его раскрытой грудной клетки, из-под стола, из ящиков, из папок, из стен. Не живые. Не мёртвые. Просроченные обязательства. Люди, которых Механизм считал остатками, материалом, резервом.

Они не нападали на Виктора. И не спасали его. Просто на мгновение все списанные долги застряли в одном месте, мешая машине считать дальше.

На минуту. Может быть, меньше. Но Бережной предупреждал: иногда минуты хватает. Его лицо исказилось.

— Быстрее, — сказал он своим голосом. — Пока он не вернул контроль.

Виктор не стал спрашивать. Он схватил протокол, страницу «Мама», лист Ани и прижал их друг к другу.

— Что писать?

Бережной дрожал. Медный насос в его груди бился всё быстрее.

— Не писать. Заявить.

— Кому?

— Тому, что слушает за ним.

Виктор понял.

Те, кто прятался за буквами N.A., не были спасителями. Не были богами. Не были добрыми. Но они были дверью, которую Механизм ненавидел. Протоколом. Ошибкой. Болезнью, ставшей лекарством. Он поднял листы перед собой.

— Я, Шелест Виктор Павлович, оспариваю добровольность первичного запроса. Объект М-04 получил эмоциональный доступ до моей формулировки. Использовал ложные сведения, голос умершей матери и угрозу ребёнку. Анна Викторовна Шелест не является стороной договора. Самостоятельной просьбы не произносила. От сделки отказалась. Передача долга оспаривается.

Архив замер. Где-то очень далеко открылась дверь. Иная. Виктор не увидел её. Только почувствовал: за стенами станции есть ещё что-то. Не добро. Не свет. Ночь. Огромная, древняя, смотрящая без глаз. Виктор не знал её имени. И хорошо, что не знал. Но эта ночь была не голодом Механизма. Она наблюдала. И, возможно, именно поэтому он её боялся. На протоколе проступила печать. Треугольник. Закрытая дверь. Потом слова:

ОСПАРИВАНИЕ ПРИНЯТО.

ПЕРВИЧНАЯ ДОБРОВОЛЬНОСТЬ: СПОРНАЯ.

ПЕРЕВОД АННЫ ШЕЛЕСТ В СТОРОНУ ДОГОВОРА БЕЗ НОВОГО САМОСТОЯТЕЛЬНОГО ЗАПРОСА: ЗАПРЕЩЁН.

ШТРАФНЫЕ СПИСАНИЯ БЕЗ НОВОГО ДОБРОВОЛЬНОГО ПЛАТЕЖА: ЗАПРЕЩЕНЫ.

ОПЛАЧЕННАЯ ОТСРОЧКА: СОХРАНЕНА.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ИСПОЛНЕНИЕ ПО ЛИНИИ ШЕЛЕСТ В. П.: ТОЛЬКО ПО НОВОМУ САМОСТОЯТЕЛЬНОМУ ЗАПРОСУ.

Виктор увидел главное. Если он умрёт, Аня не пойдёт следом по его долгу. Не откроет дверь вместо него. Не станет продолжением его ошибки. Значит, теперь ей снова могли угрожать болезнь, врачи, деньги, время — всё человеческое. Но не этот голод.

Этого оказалось так много, что на секунду он почти перестал чувствовать боль. Механизм взревел. Зал архива пошёл волной. Шкафы согнулись внутрь. Бумаги вспыхнули зелёным огнём. Бережной закричал, но теперь кричал не один: вместе с ним кричали все просроченные, списанные, переведённые в состав.

Виктор побежал.

Лестница появилась там, где её не было. Он бросился вверх, прижимая протокол к груди.