Не проси - К. Блэквуд

— Права являются формой надежды.

— Да, — ответил Сергей Петрович. — Поэтому вы их боитесь.

Сергей Петрович резко сжал ладонь в кулак. На станцию обрушилась внезапная тишина. Как будто кто-то выключил звук в телевизоре.

Свет в коридоре вспыхнул сразу. Проход был пуст. Дверь машинного зала закрыта.

Пломбы целы. Но на полу, прямо перед коридором, лежала чёрная повязка Виктора. Он сунул руку в карман. Пусто. Механизм не смог её оценить, не смог принять, не смог взыскать. Но смог вытащить из кармана и положить перед дверью. Как улику. Виктор хотел броситься к ней, но Сергей Петрович удержал его за плечо.

— Не сейчас.

— Это Анино.

— Именно.

— Я заберу её с собой.

— Позже. Когда это снова будет вещью, а не поводом.

Повязка лежала на бетонном полу. Белый глаз смотрел вверх. Кривые брови, нарисованные корректором, казались уже не смешными, а удивлёнными.

Сергей Петрович отпустил Виктора.

— Идите домой.

— Но смена не закончилась.

— Сегодня закончилась.

— Механизм так не считает. Он опять потом заберёт что-нибудь без спроса.

— Сегодня его расчёт приостановлен.

Виктор посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что если Анна Викторовна произнесёт просьбу этой ночью, всё остальное уже не будет иметь значения.

Снаружи мела метель. Когда Виктор вышел за ворота, ветер ударил в лицо мокрым снегом, и он почти обрадовался. Обычный холод и дорога домой. Телефон поймал сеть через десять минут. Сначала пришло сообщение от соседки: «Витя, вы где? Аня проснулась, спрашивает вас. Вроде нормальная, но какая-то испуганная».

Следом пришло второе. От Ани.

«Папа, можно я кое-что попрошу?»

Виктор остановился посреди пустой остановки. Маршрутка ещё не пришла. Снег летел в жёлтом свете фонаря, кружился и исчезал в темноте за дорогой. Экран телефона светился в его руке. Он не стал писать. Он позвонил. Гудок. Второй. Третий. Аня ответила шёпотом:

— Пап?

— Солнышко, слушай меня очень внимательно. Ничего не проси. Ни у кого. Даже у меня.

Ответом была тишина.

— Я хотела попросить, чтобы ты вернулся домой...

Виктор облегчённо выдохнул.

— Это можно, конечно можно.

— Почему это можно?

Он сглотнул.

— Потому что я и так возвращаюсь. За это не надо платить.

На той стороне стало тихо.

Часть 9. Правило отказа

— А если я попрошу, чтобы ты снова стал целым?

Виктор не сразу понял, что Аня сказала это вслух.

Снег летел в лицо, таял на губах, забивался в воротник и лип к пустой стороне лица. Остановка была пустая. Жёлтый фонарь над головой гудел, как больной трансформатор. В руке светился телефон, а из динамика шло тихое дыхание дочери. Где-то под землёй щёлкнул замок. Не рядом. Не на станции. Глубже. Так глубоко, будто звук шёл из-под всего города.

Виктор сжал телефон.

— Нет, — сказал он.

— Что нет?

Голос Ани был сонный и испуганный. Настоящий. Пока настоящий.

— Так нельзя говорить.

— Но я же просто…

— Не просто. Солнышко, слушай меня внимательно. Ты ничего не должна просить. Ни про меня. Ни про себя. Ни про то, чтобы кто-то выздоровел. Ни про то, чтобы кто-то вернулся. Ни у кого. Поняла?

Виктор услышал, как скрипнула кровать. Потом рядом с телефоном прошуршало одеяло.

— Пап, ты меня пугаешь.

— Я знаю. Прости, Анют.

— Ты говоришь непонятные вещи, пап. Я не понимаю.

— Солнце, так надо.

Маршрутки всё не было. По дороге прошла легковушка, фары выхватили из метели серый сугроб у обочины, пустую урну, чёрные ветви деревьев. Мир выглядел обычным. Это было самым страшным. Никаких трещин в небе. Никакого зелёного света. Просто ночь, снег и ребёнок в квартире, до которой ещё надо было доехать.

— А если это ты попросишь? — спросила Аня.

— Я не буду. Нельзя.

— А если кто-то попросит твоим голосом?

Тьма перед глазами взорвалась образами: чёрный проход к машинному залу, детский смех из темноты, повязка на полу.

— Особенно если моим, — сказал он.

— Пап…

— Скажи мне одну фразу. Прямо сейчас.

— Какую?

— «Я ничего не прошу».

Аня молчала. Всё нутро Виктора заледенело.

— Аня!

— Я ничего не прошу, — прошептала она.

Где-то под землёй щёлкнуло снова. На этот раз не радостно. Как будто с досадой.

— Ещё раз.

— Я ничего не прошу.

— И ещё.

— Пап, зачем?

— Пожалуйста.

Она вдохнула.

— Я ничего не прошу.

Фонарь над остановкой мигнул и погас. На секунду всё вокруг провалилось в темноту. Виктор слышал только ветер, своё дыхание и тонкий писк телефона у уха. Потом фонарь вспыхнул снова, но свет стал слабее, желтее, будто внутри стекла плавал старый больничный раствор.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Я еду домой.

— Правда?

— Правда.

Аня помолчала.

— Тогда приезжай быстрее.

— Приеду.

— Я ничего не прошу, — добавила она тихо. — Просто приезжай.

Связь оборвалась.

Виктор стоял под снегом, пока экран телефона не погас. Маршрутка пришла через семь минут. За это время он успел трижды набрать соседку, дважды сорваться на длинные гудки и один раз услышать в трубке не голос Антонины Михайловны, а влажный шорох, похожий на дыхание через трубу.

В маршрутке пахло мокрой одеждой, бензином и чужим усталым телом. Водитель ругался на заносы. На переднем сиденье женщина держала пакет с мандаринами. У окна спал парень в наушниках. Люди ехали по своим делам и не знали, что где-то под городом машина учится говорить голосом любви.

Телефон лежал у Виктора на коленях. Экран загорался сам. Сначала пришло сообщение от неизвестного номера:

ЗАФИКСИРОВАНА ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ФОРМУЛИРОВКА.

Потом второе:

ЗАПРОС НЕ ЗАВЕРШЁН.

Потом третье:

ПОВТОРНЫЙ КОНТАКТ ДОПУСТИМ.

Виктор удалял их одно за другим, хотя понимал, что ничего не удаляет. Сообщения исчезали слишком легко. Не из памяти телефона. Из вида. Последнее появилось без номера:

ОТЕЦ ЯВЛЯЕТСЯ ДОПУСТИМЫМ ПРЕДМЕТОМ ЗАПРОСА.

Виктор сжал телефон так, что хрустнул пластик.

— Не дождёшься, — сказал он со злостью.

Женщина с мандаринами покосилась на него и пересела ближе к двери, сильнее обхватив пакеты.

Дома свет горел только на кухне.

Дверь открыла Антонина Михайловна. Пухлая, седая, в старом халате поверх свитера. Лицо у неё было испуганным и злым.

— Витя… опять ты? Господи, что происходит? Она плачет, уже полчаса твердит, что ничего нельзя просить

— Где она?

— В