Не проси - К. Блэквуд

и даже подумать, сколько это может стоить и кто услышал. Он просто увидел дочь: худую, растрёпанную, с белым корректором на пальцах, в растянутой кофте, слишком большой после больницы.

Сначала коротко, почти кашлем, а потом так сильно, как давно уже не смеялся. Смех вышел обрывистым, непривычным. Аня тоже засмеялась, потому что белые «брови» на повязке действительно были похожи на обвисшие тараканьи лапки.

Суп убежал на плиту.

— Пап! Злой чайник атакует!

— Это не чайник, это суп!

— Суп хуже. Он липкий!

Виктор бросился к плите, поскользнулся на коврике, ударился бедром о табурет и выругался почти беззвучно. Аня засмеялась ещё сильнее.

Не для него. По-настоящему. И в этот момент в квартире стало тихо.

Не как на станции. Просто исчез низкий гул, к которому Виктор уже привык настолько, что перестал замечать. Перестали дрожать стекла в серванте. Пустота под правым ребром будто снова заполнилась. Лампочка над кухонным столом вдруг загорелась ровно.

Аня не заметила. Виктор заметил.

Он стоял у плиты с половником в руке, в чёрной повязке с нарисованным белым глазом, и впервые за долгое время не чувствовал станции под домом. Не чувствовал счётчика, щёлкающего в темноте.

Это длилось меньше минуты. И гул вернулся. Тихий. Злой. Осторожный. Аня уже вытирала стол тряпкой и бормотала:

— Пират-диспетчер победил суп. Записать в журнал - всё липко.

Виктор медленно сел на стул.

— Что ты сказала?

— Всё липко?

— Нет. До этого.

— Записать в журнал.

Она пожала плечами.

— Ну ты же всё время что-то записываешь на работе.

После журнала Бережного Виктор несколько раз пытался повторить то, что называл про себя «человеческой помехой». Смеялся в Машинном зале. Вспоминал глупые Анины слова. Даже пытался говорить с Механизмом так, будто тот был не богом, а сломанным аппаратом с выдохшимися напитками. Ничего не менялось. Стрелка дрожала, шестерни двигались, и зал оставался равнодушным.

А потом Аня просто нарисовала глаз на его повязке. Без подтекста. Чтобы папе было «не так грустно».

И впервые Виктор почувствовал, что Механизм заметил не его боль, не его плоть, не его страх. А что-то, чего не понимал.

Виктор посмотрел на повязку. Потом на её испачканные корректором пальцы. Он действительно нашёл трещину. Но трещина смотрела обратно. Всё, что не умело считать, однажды могло начать учиться. А источник теперь был слишком ясен. Он потянется к Ане не как к предмету договора, а как к новой стороне сделки. В ту ночь Виктор пошёл на станцию с повязкой в кармане.

Дорога казалась длиннее обычного. Маршрутка тряслась, люди молчали, водитель слушал радио про дорожные происшествия. В окне отражалось лицо Виктора: один глаз, старая повязка, впалые щёки, тонкие губы.

Он выглядел не как отец, который нашёл способ бороться. Он выглядел как человек, который несёт спичку в пороховой склад и надеется, что она не вспыхнет и не подорвёт всё вокруг.

Чернореченская ГРЭС угрожающе хранила молчание и светилась.

Горела лампа над входом. Горели две лампы в проходной. Светилась даже аварийная табличка над лестницей, хотя раньше она висела мёртвая, с треснувшим пластиком и дохлыми насекомыми внутри.

Станция не пряталась. Она ждала. В атриуме журнал лежал раскрытым. На странице уже была запись:

20:00. Наблюдатель прибыл. Посторонний эмоциональный материал обнаружен.

Грудь обожгло холодом.

Ниже появилась новая строка:

ПРЕДЪЯВИТЬ ДЛЯ ОЦЕНКИ.

— Нет, — сказал он.

Бумага потемнела по краям.

ПРЕДЪЯВИТЬ.

Виктор закрыл журнал. В глубине станции включилось радио. Не в диспетчерской. Сразу несколько старых динамиков под потолком ожили, хотя не работали со времён закрытия.

— Наблюдатель Шелест, подтвердите состояние контура.

Он молчал.

— Наблюдатель Шелест, предъявите материал.

Он пошёл к машинному залу. Не потому, что подчинился. Потому что понял: если останется в атриуме, станция сама потянется в карман. Дверь машинного зала была закрыта.

Пломбы висели целые, замок был на месте, зелёный свет почти не пробивался через щель.

— Я не буду платить, — сказал Виктор.

Из-за двери ответил гул.

— Я принёс сегодня не новую просьбу.

На сургучной пломбе проступил знак. Глаз. Не официальный треугольник с закрытой дверью, а грубый белый круг, похожий на рисунок Ани. Механизм уже пытался повторить форму. Виктор отступил.

— Это не твоё. Даже не думай.

Дверь открылась. Машинный зал был темнее, чем обычно. Механизм стоял в центре, но выглядел иначе: часть шестерён остановилась, несколько медных трубок висели свободно, как жилы, вынутые из тела. Циферблат был покрыт мелкими знаками, быстро сменявшими друг друга: глаз, ладонь, сердце, зуб, пустой круг, снова глаз.

— Предъявить, — сказал Механизм.

Голос был всё ещё вежливым, но в нём появилась трещина.

— Это не плата, — сказал Виктор.

— Но дар был принят. Ты принёс его с собой.

— Она ничего тебе не дарила. Этот дар не для тебя.

— Она закрыла отсутствующее. Она дала тебе то, что я забрал.

— Нет. Она дала мне то, что ты не умеешь брать. Ты понятия не имеешь, что такое любовь и забота.

— Материал связан с предметом договора.

— Материал связан со мной и ни с кем больше.

— Предмет договора участвовал в создании.

— Она ребёнок и она просто нарисовала рисунок на обычной повязке.

Механизм замолчал. Где-то внутри него провернулась шестерня и тут же встала, будто зубец не попал в паз.

— Цель?

— Никакой.

— Цель отсутствовать не может.

— Может. Моей дочери не нужна была особая причина, чтобы нарисовать глаз на повязке.

— Любое действие имеет назначение.

— Не любое.

— Ложная формулировка.

— Твоя проблема. Я не должен за это оправдываться.

Из темноты выдвинулся манипулятор. На конце была тонкая латунная рамка, похожая на прибор для оценки драгоценных камней.

— Оценка не является оплатой. Оценка необходима для классификации.

— Мне плевать на твои классификации. Можешь попробовать классифицировать свой манипулятор.

— Отказ от классификации невозможен.

— Запиши, что невозможен. Меня устраивает.

Механизм заскрежетал. На стене за ним вспыхнули слова:

Эмоциональный материал

Дар

Платёж

Утешение

Обеспечение

Залог

Игровой объект

Дефект классификации

Каждая формулировка появлялась и тут же покрывалась чёрными пятнами. Виктор достал повязку. Механизм замер. Повязка была дешёвая, мятая, с белым кривым глазом и нелепыми бровями. Никакого света. Никакой магии. Просто вещь, на которую ребёнок потратил десять минут, потому что ей показалось, что папе не хватает смешного глаза.

И всё же в машинном зале стало холодно.

— И кстати, она не