Не проси - К. Блэквуд

Не верь слову «отсрочка». Не торгуйся, если не готов проиграть даже выигрыш. И главное: оно давится тем, что не куплено болью. Я видел. Один раз. Катя смеялась в трубку — просто так. Не потому что ей стало лучше. Соседский кот залез в пакет, испугался и унёсся по коридору, как чёрт. Она смеялась так, как давно не смеялась. Я включил запись возле двери машинного зала. Оно замолчало. На целую минуту. Понял? Не боль. Что-то свободное. Оно не умеет это считать и классифицировать. Если найдёшь способ — бей этим твари по морде». Ниже, почти у самого края страницы:

«Катя, прости. Я хотел купить тебе жизнь. А продал нас обоих».

Виктор сидел на полу диспетчерской, держа журнал на коленях.

За стеной начинался рассвет. Серый свет просачивался в щели фанеры, смешивался с зелёным свечением снизу и делал комнату похожей на аквариум с тухлой водой. Он снова перечитал фразу:

«Оно не умеет это считать».

Потом закрыл журнал. И впервые за много недель почувствовал не страх. Он всем нутром ощутил холодную, пронзительную ненависть. Виктор поднялся, спрятал журнал Бережного под куртку и подошёл к столу. Журнал обходов лежал раскрытым. Сегодняшняя страница уже была заполнена:

«06:00. Обход. Всё тихо».

Виктор взял ручку. Зачеркнул запись. И написал рядом:

«Нет».

На этот раз бумага не потемнела. В здании воцарилась та особая, ватная тишина, которая была хуже любого звука. Только где-то глубоко в машинном зале что-то сработало. Не как печать на документе.

Как ошибка.

Как сбившийся зубец.

Часть 7. То, что не считается

Год касался только Аниной болезни. Не Виктора и его договора. И уж точно не смен, которые он всё ещё обязан был отдавать Механизму.

Это он понял не сразу. Сначала слово «год» звучало как спасение - год без скорой, без выгнутой спины, без ночных поездок в больницу. Но договор жил отдельно. Он требовал смен, обходы, записи, присутствие.

Продолжал дышать под Чернореченской ГРЭС, ворочаться в машинном зале и считать всё, что Виктор ещё называл своим. Механизм дал Ане время. Он не продавал чудо. Он выдавал его во временное пользование — с правом изъятия.

После журнала Бережного Виктор почти не спал. Он прятал толстую клеёнчатую тетрадь под половицей в кладовке, потом вытаскивал, перечитывал последние страницы и снова прятал. Фраза Бережного сидела в голове, как заноза под ногтем:

«Оно не умеет это считать».

Виктор повторял её, когда варил Ане кашу или помогал ей надевать носки. Он думал об этом всё время.

Оно не умеет это считать. Но что именно? Радость? Смех? Подарок? Пока было сложно разобраться. Может быть Механизм уже не был способен существовать без договора. Для него любое взаимодействие выстроено по одной и той же схеме - платёж - временное облегчение или чудо, для кого как. Он не воспринимал свободы и свободного.

За последние месяцы всё в жизни Виктора имело цену. Таблетки, консультации, дорога до больницы, фрукты, такси, ночная смена, мизинец, глаз, ребро, зуб. Даже сон стал не отдыхом, а временем между платежами. Даже смех Ани он теперь ловил не сердцем, а страхом - жива, значит долг растёт и его нужно обеспечивать, поддерживать.

Сначала он включил ей мультики. Аня сидела на диване, укрывшись пледом до подбородка, и смотрела старую передачу, где нарисованный медведь пытался испечь пирог и каждый раз путал соль с сахаром. Раньше она смеялась над этим до икоты. Теперь улыбнулась пару раз — вежливо, как взрослому, который старается.

Виктор сидел рядом и держал телефон в кармане. Большой палец сам нашёл кнопку записи. Он возненавидел себя ещё до того, как нажал. Аня повернулась к нему.

— Пап, ты чего такой подозрительный?

— С чего ты взяла, Анют? Нет, я как всегда. Просто задумался о том, о сём.

— Ты выглядишь как врач, пап.

— В смысле?

— Смотришь и ждёшь, когда я сделаю что-нибудь правильно. В больнице врачи тоже сначала наблюдают за мной, просят что-то сделать, чтобы понять всё плохо или не очень.

Он вынул руку из кармана.

— Прости. Ты не обращай внимания. Смотри мультик.

Он попытался, но в этот раз не вышло. На следующий день он купил ей книжку с наклейками: динозавры, блестящие хвосты, дурацкие задания и раскраски. Аня обрадовалась, но Виктор снова всё испортил. Сидел напротив, смотрел слишком внимательно, улыбался слишком рано, ждал слишком явно.

Через десять минут она закрыла книжку.

— Пап, я устала. Не хочу больше наклеивать динозавров.

Она ушла в комнату, а он остался за кухонным столом и понял, что пытается добыть смех так же, как раньше добывали огонь - пытаясь раздуть пламя из маленькой искорки.

А нужду Механизм считал прекрасно. Вечером телефон загорелся сам. На экране появилась строка:

ИМИТАЦИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.

Виктор смотрел на неё, пока буквы опять не исчезли.

— Пошёл ты, — тихо сказал он.

На четвёртый день случилось то, чего он не планировал. Аня нашла его старую повязку. Не медицинскую, а чёрную аптечную, с грубой резинкой и дешёвым синтетическим блеском. Виктор бросил её на полку в прихожей, потому что она натирала кожу и всё время пахла лекарствами.

Аня покрутила повязку в руках и весело посмотрела на него.

— Пап, можно я кое-что сделаю?

— Что?

— Я хочу сделать её не такой унылой...мне не нравится.

— А зачем? Солнышко, это же специальная повязка, она и не должна быть смешной.

— Да знаю я. Но всё равно она скучная.

Он хотел забрать повязку. Спрятать вместе с перчатками, таблетками, журналом Бережного и всем остальным, что не должно было попадать ей в руки. Но Аня уже убежала за фломастерами.

Она устроилась на кухне, положила повязку перед собой и начала рисовать на ней белым корректором, потому что обычные фломастеры по чёрной ткани почти не рисовали. Виктор стоял у плиты и делал вид, что следит за супом.

Аня высунула кончик языка, как всегда, когда старалась. Нарисовала круг, потом усики.

— Это что? — спросил Виктор.

— Ты что не видишь, пап? Это же глаз.

— С усами?

— Это не усы! Это брови!

— Они же вниз упали.

— Ну, значит, грустные брови.

— У глаза?

— Да, у твоего. Он же у тебя много работал.

Виктор хмыкнул. Аня подняла повязку, приложила к его лицу и вдруг очень серьёзно сказала:

— Теперь у тебя снова два глаза.

Он не успел испугаться