Не проси - К. Блэквуд

Но она не исчезала и она была жива и здорова. Деньги продолжали приходить — небольшие, регулярные, безымянные. Так приходят не зарплаты, а подтверждения, что тебя пока не списали. Виктор старался не думать о станции, но получалось плохо.

По ночам он слышал её даже дома. Не ушами — телом. Низкий ровный гул начинался где-то под полом, под старым линолеумом и корнями зимних деревьев. Гул был тихий, почти приятный. Как будто огромный двигатель работал на холостом ходу и ждал, когда его снова нагрузят.

Иногда Виктор просыпался с ощущением, что кто-то пересчитывает его пальцы.

Раз.

Два.

Три.

Пауза.

Четыре.

Потом где-то в темноте щёлкал невидимый счётчик, и он вскакивал с кровати , насквозь мокрый от пота, прижимая искалеченную руку к груди.

Почти месяц всё было хорошо. Ровно столько, чтобы Виктор начал привыкать к новой версии их жизни. К повязке на глазу. К перчатке на левой руке. К тому, что Аня снова смеётся, а он каждый раз слышит в этом смехе не радость, а начисление.

На двадцать девятую ночь она заговорила во сне.

— Нет, — прошептала Аня.

Виктор мгновенно поднялся с раскладушки, которую поставил у её кровати. Пол был холодный. Правая стопа неприятно заныла, хотя её пока никто не трогал.

— Зайчик?

Аня лежала на спине, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. Лоб сухой. Дыхание ровное.

— Нет, — повторила она. — Это папино.

Виктор замер. За окном прошла машина, фары скользнули по потолку и исчезли. Комната снова погрузилась в серую ночную темноту.

— Что папино? — тихо спросил он.

Аня нахмурилась и снова прошептала.

— Не берите. Он ещё нужен.

Холод прошёл по спине Виктора медленно, позвонок за позвонком. Он с ног до головы покрылся мурашками.

— Кто берёт, Анечка?

Она не ответила. Только повернула голову на бок и прошептала совсем тихо:

— Там считают неправильно.

Утром она ничего не помнила. Ела хлопья, болтала ногами под столом и рассказывала, что соседский мальчик Пашка обещал принести ей наклейки с динозаврами. Виктор пытался улыбаться, у него совсем не получалось. В какой-то момент Аня отложила ложку и посмотрела на него очень внимательно и серьёзно для девятилетнего ребёнка.

— Пап, а у тебя рука болит?

— Нет. А почему ты спрашиваешь, солнце?

— А почему ты её всё время прячешь в кармане или под столом?

— Да привычка просто такая, ничего особенного.

— Ты врёшь?

Он хотел сказать нет, что взрослые иногда прячут руки просто так. Но слова застряли в горле.

— Немного болит, — признался он наконец.

Аня уверенно кивнула, будто уже знала.

— Мне ночью приснилось, что у тебя внутри часы.

Виктор медленно поставил кружку на стол.

— Какие часы?

— Не обычные. Большие. Они не показывали время. Они показывали, сколько тебя осталось.

Виктор ничего не ответил.

Аня снова взяла ложку.

— Я сказала им, чтобы не трогали тебя. Они сказали, что уже поздно.

В тот день он впервые решил не выйти на смену. Это было уже за гранью добра и зла.

Просто сел на кухне, положил перед собой телефон, график, ключи от станции и решил: сегодня он никуда не идёт. Сегодня он останется дома. Будет сидеть рядом с дочерью, смотреть мультики, варить суп, проверять температуру, слушать, как она дышит.

В восемь вечера телефон не зазвонил. В девять тоже. В десять Виктор даже позволил себе подумать, что, может быть, всё это не так страшно. Что можно не идти. Что Механизм — не его хозяин. Что договор был честной сделкой, а не кандалами, которые захлопнулись на его запястьях.

В половине одиннадцатого у него выпал зуб. Просто так. Он сидел на кухне и жевал чёрствый кусок хлеба, когда во рту вдруг что-то хрустнуло. Не больно. Скорее неприятно. Виктор выплюнул что-то в ладонь. В руке лежал коренной зуб. Белый. Целый. Без корня. Будто его не вырвали, а аккуратно отвинтили. Он несколько секунд смотрел на него, потом медленно провёл языком по десне. Там, где должен был быть зуб, была гладкая розовая поверхность. Ни ранки, ни крови, ни боли. Так же, как и с мизинцем.

Из коридора донёсся голос Ани:

— Пап? Ты чего там притих? Всё в порядке?

Он сжал зуб в кулаке.

— Ничего, солнышко. Хлеб твёрдый попался.

В тот же миг телефон на столе ожил. Сам по себе загорелся экран и на нём было уведомление:

Списано: 1 ед.

Основание: просрочка.

Получатель: не установлен.

Ни суммы, ни банка, ни номера операции. Только это. Потом сообщение исчезло. Виктор поехал на станцию через двадцать минут.

Чернореченская ГРЭС в этот раз стояла в полной темноте. Он не помнил, как оделся, как захлопнул дверь, поцеловал ли Аню перед уходом. Эта мысль, точно заноза, мучила его всю дорогу, пока маршрутка тряслась по тёмному шоссе, а за окнами проплывали гаражи, ларьки, пустые остановки и чёрная река.

Обычно над входом горела одна лампа — слабая, жёлтая, вся в мошкаре летом и в снежной крупе зимой. Сейчас не горела даже она. Станция стояла в полной тьме, массивная, мокрая от ночного моросящего дождя и густого тумана. Только за главным корпусом, где начинался машинный зал, едва заметно пульсировало зелёное свечение. Как гной под кожей. Калитка открылась сама. В атриуме журнал был раскрыт на сегодняшней дате. В графе «Время» аккуратным почерком стояло:

22:30. Просрочка зафиксирована.

В графе «Подпись» стояла короткая чёрточка.

Из глубины здания донёсся щелчок. Потом второй. Потом третий. Как будто кто-то в темноте заводил огромный кассовый аппарат.

— Я пришёл, — сказал Виктор.

Голос получился чужим — маленьким, почти детским. Как будто он вернулся домой после побега и теперь ждал ремня. Дверь машинного зала была открыта. На этот раз лестница будто стала короче. Или Механизм поднялся ближе к нему. Ступени были влажные, перила тёплые. Внизу его ждали.

Механизм светился ярче обычного. Его шестерни двигались медленнее, но тяжелее, как челюсти, пережёвывающие крупную кость. Циферблат был открыт полностью. Стрелка стояла не на делении, а на слове:

«ПРОСРОЧКА»

— Ты не пришёл на смену, — сказал Механизм.

Голос был ровным. Без злости. Без упрёка. Так говорят не обиженные, а бухгалтеры, зачитывающие очередной годовой отчёт на собрании акционеров.

— Я был с дочерью.

— Условия договора не предусматривают замену дежурства заботой о дочери.

— Условия договора я не подписывал.

—