Не проси - К. Блэквуд

— Что тебе нужно, чтобы моя дочь и дальше была здорова? Назови свою цену, сволочь.

Из глубины выдвинулся щуп. На этот раз на конце была не влажная десна, а маленькая чаша из живого металла, похожая на глазницу.

— Глаз.

Виктор замер.

— Нет.

— Левый. Повреждён после производственной травмы. Качество органа снижено, но символическая ценность достаточна. Взамен — шесть месяцев стабильности.

— Ты сказал неделю за мизинец. А теперь целых полгода?

— Мизинец — пробный платёж. Глаз — платёж категории «ориентация». Ты отдаёшь часть мира. Она получает право ещё немного в нём побыть.

— Шесть месяцев...

— При соблюдении условий.

— То есть ты хочешь забрать у меня глаз, и этого тебе мало? Есть ещё условия...и какие же?

Циферблат мигнул. На стекле проступили тонкие линии, похожие на договор. Буквы шли слишком быстро, чтобы их можно было прочесть.

— Не прерывать дежурство. Не раскрывать содержание договора третьим лицам. Не пытаться повредить устройство. Не обращаться к внешним протоколам.

— Что за внешние протоколы?

Виктор, кажется, понял о чём идет речь.

Механизм замолчал. Виктор вспомнил серого инженера. Тёмные круглые очки. Сургучные пломбы. Треугольник с закрытой дверью.

— N.A.? — спросил он.

В машинном зале стало тихо. Казалось, что звук просто выключили.

Потом из глубины Механизма вырвался белый горячий пар.

— Этот термин не относится к договору.

— Инженер от них? Ты их боишься?

— Этот термин не относится к договору.

— Они тебя построили?

Несколько шестерён провернулись в обратную сторону. Где-то внутри Механизма хрустнуло, как сустав.

— Ложная формулировка. Удерживающие не являются создателями. Удерживающие являются преградой. Виктор запомнил каждое слово: удерживающие, не создатели, преграда.

— Значит, они держат тебя на цепи, как дикого пса.

— Недостаточно точная формулировка. И достаточно грубая. Грубость не обязательна.

Щуп приблизился. Влажная чаша раскрылась.

— Выбор, Виктор Павлович. Левый глаз — и девочка смеётся до лета. Отказ — и отсрочка истекает через сорок девять часов.

Перед глазами вспыхнула сцена с палатой. Аня, спящая с трубкой у губ. Аня, спрашивающая, почему он прячет руку. Аня, которая ещё не знала, что её отец торгуется с машиной в подземном зале.

— Без боли? — спросил Виктор.

— Боль не требуется.

— Без крови?

— Кровь — устаревший носитель.

Он почти рассмеялся.

Левый глаз действительно видел хуже правого. После травмы мир с той стороны часто плыл, распадался на пятна и мутные ореолы. Но глаз был его. Частью лица. Частью человека, которого Аня называла папой.

— Шесть месяцев, — сказал Виктор. — И никаких снов. Она не должна видеть тебя. Ко мне ты уже приходил во снах, я не хочу такого же для дочери.

Механизм молчал.

— Ни одного, слышишь?

— Дополнительное условие принято частично. Сны могут быть снижены до фонового уровня.

— Нет. Полностью.

— Невозможно.

— Тогда год.

Гул стал ниже. Вибрации в зале усилились.

— Ты торгуешься, Виктор. Уверен, что не пожалеешь?

— Да.

— Неуместно, но занятно.

— Привыкай.

Долгая пауза. Виктор слышал, как где-то высоко над ним по перекрытиям бегут крысы. Или не крысы.

— Девять месяцев, — сказал Механизм. — Сны не чаще одного раза в двадцать восемь дней. Симптоматика предмета договора А. Ш. будет стабилизирована. Дополнительных гарантий нет.

— Год.

— Девять месяцев.

— Если хочешь мой глаз и не хочешь отказаться от снов - год.

Щуп остановился перед его лицом. Из чаши пахло медью, молоком и стоматологическим кабинетом.

— Предложение принято. Год. Корректировка условий будет начислена отдельно. Продление касается только состояния Анны Викторовны, — сказал Механизм. — График наблюдения сохраняется. Дежурства не являются частью оплаты. Они являются условием сохранения договора.

— Какая ещё корректировка?

— Узнаешь, и довольно скоро.

Вот так они и делают, подумал Виктор. Всегда оставляют место, куда потом пролезет нож. Это не уступка. Это открытая дверца в договоре, уязвимая точка. Просто сейчас она была слишком маленькой, чтобы он увидел, что за ней стоит. Но Аня получала год.

Он подставил лицо. Касание было тёплым. Мир слева не почернел. Он просто исчез. Будто кто-то аккуратно вырезал из реальности половину комнаты, половину Механизма, половину будущего. Боли не было. Только внезапная тошнота и ощущение, что из головы вынули не глаз, а способность быть целым. Виктор от неожиданности упал на колени. Правым глазом он заметил то, чего раньше не замечал.

В глубине Механизма, за ходящими поршнями и медными дугами, стояли люди. Не совсем люди — остатки людей, вплавленные в металл. Лицо без нижней челюсти. Женщина с пустыми глазницами. Обрубок плеча с кистью, которая всё ещё шевелила пальцами. Кто-то смотрел на Виктора. Кто-то, кажется, пытался предупредить.

— Не обращай внимания, — сказал Механизм. — Это просроченные обязательства.

Слова прозвучали так, будто речь шла не о людях, а о папках, которые забыли утилизировать.

— Они живы?

— Формулировка некорректна.

— Мертвы?

— Формулировка недостаточна.

Одно лицо, почти скрытое между трубами, шевельнуло губами. Виктор не услышал звука, но понял слово. Беги.

— Платёж принят, — сказал Механизм.

Циферблат качнулся. Второе деление вспыхнуло и погасло.

— Исполнение продлено. Приятного дежурства, сторож.

Когда Виктор поднялся наверх, в журнале уже была новая запись:

«02:43. ОБХОД. ДОГОВОР ПРОДЛЁН. ВСЁ ТИХО». Ниже, его собственным почерком, хотя он точно ничего не писал, стояла ещё одна строка:

«Я САМ СОГЛАСИЛСЯ».

Виктор быстро взял ручку и попытался зачеркнуть. Чернила не легли на бумагу. Журнал не принимал исправлений. Станция молчала.

И это молчание пугало его сильнее потери глаза.

Часть 5. Просрочка

Первые недели после второго платежа Виктор почти поверил, что чудеса бывают настоящими. Аня просыпалась сама. Без крика, без того страшного синеватого оттенка губ, после которого Виктору каждый раз казалось, что он уже опоздал.

Она ела. Спорила из-за шапки и опять просила шоколадки на ужин. Злилась, когда он слишком часто трогал её лоб, проверяя температуру. В квартиру снова вернулось ощущение жизни и детской радости - забытые носки под батареей, обиженное молчание из-за невкусной каши, раздражённое «пап, ну не смотри так». И от этого Виктору временами становилось страшнее, чем от станции. Потому что теперь срок был даже у обычного.

Он стоял на кухне, сжимал кружку обеими руками — одной целой и одной уже не совсем — и смотрел на дочь так, будто боялся моргнуть. Стоило моргнуть, и всё могло исчезнуть: румянец, голос, тепло