Не проси - К. Блэквуд

Дверь машинного зала была открыта. Пломбы висели на месте. Замок тоже. И всё же дверь стояла распахнутой на ширину человеческого тела. Изнутри лился зелёный свет. Гул был низким, ритмичным, похожим на сердцебиение огромного спящего животного, которого не стоит будить. Виктор спустился.

Лестница оказалась длиннее, чем должна, как и коридоры. Он работал на этой станции, знал её хорошо. До машинного зала было двадцать семь ступеней. Он считал.

Двадцать семь. Сорок. Шестьдесят три. На восьмидесятой он сбился и больше не стал начинать заново.

Стены стали влажными. Бетон покрылся тёмными прожилками, похожими на вены. Воздух густел. Сладковатый запах лип к горлу. Где-то далеко щёлкали реле. Или зубы. Потом лестница закончилась и Виктор увидел Машинный зал. Это уже был совсем не тот зал, который помнил Виктор. То есть стены были те же - бетонные пролёты, остатки кран-балки под потолком, чёрные провалы окон. Но турбин не было. Вместо них посреди зала возвышался Механизм. Не машина. Слово «машина» было слишком мелким.

Он состоял из меди, латуни, стали, костяно-белого материала и чего-то розового, влажного, что не должно было находиться в техническом помещении. Шестерни вращались внутри шестерён, поршни ходили в такт дыханию, тонкие рычаги складывались и раскрывались, как лапки насекомых. По трубам под прозрачной плёнкой двигалась тёмная жидкость. В центре висел циферблат с одной стрелкой. Цифр не было. Вместо них — знаки: палец, глаз, ладонь, зуб, сердце, детская кровать, пустой круг.

На полу перед Механизмом стоял металлический столик, похожий одновременно на операционный стол и кассу. Над ним висела табличка:

«ПЛАТЁЖ ПРИНИМАЕТСЯ ТОЛЬКО ДОБРОВОЛЬНО».

— Добро пожаловать, Виктор Павлович, — сказал Механизм.

Голос шёл не из одной точки. Он возникал в трубах, в полу, в самом Викторе, в старых плакатах на стенах. Голос был вежливым, почти радушным. Механизм приветствовал нового посетителя.

— Я ждал, когда вы перестанете делать вид, что работаете сторожем.

Виктор хотел спросить, что оно такое. Но вопрос показался ему пустым и бессмысленным.

— Давай сразу к делу. Ты можешь помочь Ане?

Циферблат вспыхнул. Стрелка дрогнула и указала на знак детской кровати.

— Запрос сформулирован.

— Я ещё ничего не просил.

— Просьба не обязательно требует слова «прошу». Достаточно намерения, если оно уже оформлено.

— Так можешь или нет?

— Могу отодвинуть.

— Что значит — отодвинуть?

— Болезнь — это процесс. Процесс можно замедлить, перенаправить, зафиксировать в ожидании. Вы называете это чудом. Мы называем это отсрочкой.

Слово «мы» снова прозвучало так, что Виктору захотелось оглянуться.

— Что ты попросишь взамен? — спросил он.

Виктор чувствовал, что снова наступает в одни и те же грабли. Ловушка была совсем рядом, перед ним.

— Первый платёж будет малым. Демонстрационным. Левый мизинец. Функциональная потеря незначительна. Болевой порог допустимый. Символическая ценность достаточная. Взамен — семь дней без приступов. Полное купирование симптомов. Проверка качества исполнения.

Из тела Механизма выдвинулся тонкий, похожий на щупальце, манипулятор. На конце было углубление, выстланное розовой тканью, как на дёснах.

Виктор попятился назад и, чуть не упав на спину, произнес:

— Нет.

— Сформируйте запрос, Виктор.

— Я сказал нет.

— Вы имеете право отказаться. Отказ будет зафиксирован. Последствия отказа останутся в естественном ходе событий.

На стене за Механизмом что-то вспыхнуло.

Виктор увидел больничную палату. Не как картинку или экран телевизора — как окно в другую реальность. Аня лежала на койке. Рядом медицинский монитор. Линия на экране металась из стороны в сторону, неровно, потом быстрее и быстрее. Медсестра поворачивалась к двери и смотрела в глаза Виктору. Из её рта вырывался беззвучный крик.

— Это ложь!

— Это прогноз.

— Ты мне угрожаешь...манипулируешь мной!

— Нет. Я показываю наиболее вероятные варианты будущего.

Манипулятор подвинулся ближе.

— Добровольность обязательна. Произнесите согласие.

Виктор смотрел на углубление. На гладкую влажную ткань. На знак мизинца на циферблате. Он вспомнил рисунок: «ПАПА МЕНЯ ПОЧИНИТ».

И понял, что уже проиграл. Слёзы, сотканные из смеси отчаяния и страха, крупными каплями текли по его щекам.

— Хорошо, — сказал он обреченно.

Механизм замер.

— Полная формулировка.

— Я согласен отдать левый мизинец за семь дней здоровья моей дочери Анны Викторовны Шелест.

Перед циферблатом выступила пластина — тёмная, гладкая, похожая на остывшее стекло.

— Подтверди, — сказал Механизм.

Виктор не понял, что именно должен сделать, но рука сама поднялась. Он приложил ладонь к пластине. На миг металл стал тёплым, почти живым, жидким. Под кожей кольнуло, будто в ладонь вошли десятки тонких, острых как стекло, игл.

Когда он отдёрнул руку, на пластине остался бледный отпечаток его ладони. Через секунду отпечаток потемнел и ушёл внутрь металла. После этого где-то в глубине Механизма щёлкнуло. По-канцелярски, словно поставили печать на документ. Манипулятор обхватил палец нежно, почти ласково. Виктор ожидал боли, крови, хруста. Вместо этого почувствовал тепло — успокаивающее, материнское, неправильное.

Потом лёгкое головокружение. И пустоту. Мизинца не было. На его месте была гладкая розовая кожа без шрама, без крови, без следа. Как будто пальца никогда не существовало. Циферблат качнулся на одно деление.

— Платёж принят. Исполнение начато. Приятного дежурства, сторож.

Механизм погас. Только где-то внутри него ещё несколько секунд работали маленькие невидимые шестерёнки, будто в огромной бухгалтерии ада разносили первую запись по нужным графам.

Часть 4. Чудо в кредит

В ту ночь Виктору приснился Машинный зал. Не таким, каким он видел его наяву, а более древним, бесконечным. Шестерни уходили вниз, в бездонную пропасть, стрелка на циферблате дрожала, а из темноты доносился детский сухой кашель. Он проснулся сам по себе, мокрый, с привкусом меди во рту, и первым делом посмотрел на Аню. Она спала спокойно. Но Виктор уже знал: если это место умеет приходить во сне к нему, однажды оно придёт и к ней.

Аня открыла глаза в девять утра.

Без сирены монитора. Без выгнутой дугой спины. Просто открыла — как обычный ребёнок, которому приснился хороший сон и который ещё не знает, что мир за ночь не стал добрее.

— Пап?..

Виктор сидел рядом с кроватью, ссутулившись на пластиковом больничном стуле. Он уже не спал. Боялся закрыть глаза. Стоило моргнуть чуть дольше обычного, и перед ним снова возникала влажная розовая выемка на конце медного щупа. Тёплое ласковое касание и пустое место там, где всю жизнь был мизинец.

Левая рука лежала в кармане куртки. Он не хотел, чтобы Аня увидела.

— Я тут, солнышко. Все