Не проси - К. Блэквуд

Раньше отсюда можно было увидеть верхушку машинного зала. Теперь потрескавшееся стекло было почти полностью заложено фанерой, и лишь между листами оставалась узкая щель, через которую неохотно пробивался слабый зелёный свет.

Виктор заглянул. Ничего.

Свет не освещал предметы. Он просто был — внизу, глубоко, за закрытыми дверями, как фосфоресцирующая плесень на дне колодца.

В восемь вечера он отметил начало своей первой смены.

Журнал лежал на стойке в атриуме. Толстый, в чёрной клеёнчатой обложке. На первой странице он обнаружил инструкцию, напечатанную на машинке:

«Наблюдатель не является участником процесса».

«Наблюдатель не вступает в переговоры».

«Наблюдатель фиксирует отсутствие событий».

«При наличии событий наблюдатель фиксирует отсутствие событий».

Ниже от руки было добавлено:

«Оно исполняет только то, за что может быть взыскано».

Виктор перевернул страницу.

Последние записи принадлежали, видимо, предыдущему сторожу. Александр Бережной. Почерк сначала был ровный: «21:00. Обход. Всё тихо», «00:00. Обход. Всё тихо», «03:00. Обход. Всё тихо». Потом строчки становились мельче и теснее, будто человек пытался спрятаться внутри собственного почерка: «Всё тихо. Всё тихо. Всё тихо. Оно исполняет. Оно исполняет. Оно исполняет».

Последняя запись занимала полностью две страницы и состояла только из одной фразы, повторённой сотни раз. В конце бумага была мятой и рваной.

Виктор захлопнул журнал.

— Хороший квест, — бросил он в пустоту.

Слова упали рядом со стойкой и сразу сдулись, как дырявый воздушный шарик.

Первый обход он начал примерно в девять. Коридоры станции тянулись так далёко, будто здание было больше внутри, чем казалось снаружи. Он помнил планировку по старой памяти: южное крыло, административные кабинеты, раздевалки, переход к насосной. Но теперь расстояния не сходились. Дверь, которая должна была быть через десять метров, возникала через тридцать. Поворот, которого раньше не было, вёл обратно к атриуму. На полу лежали сухие листья, хотя ближайшее разбитое окно находилось этажом выше. В целом складывалось ощущение, что это уже не так станция, на которой Виктор раньше работал. Она изменилась и внутри и снаружи.

В комнате отдыха персонала он нашёл зеркало.

Тяжёлая дубовая рама, мутное стекло, с зеленоватым оттенком, пятна амальгамы по краям. Виктор посветил фонариком и увидел себя - усталого мужчину тридцати пяти лет, с лицом, на котором уже поселились безысходность и смирение с поражением. Куртка висит мятым мешком. Щёки впали. Глаза красные и слезящиеся от недосыпа. Левый глаз, как всегда после долгой работы, слегка плыл и делал отражение волнистым, будто Виктор смотрел на себя через воду.

За его плечом стоял кто-то ещё.

Высокий силуэт в глубине комнаты. Не человек — скорее, идея человека, но собранная неправильно, по испорченной схеме. Слишком длинные руки. Голова наклонена под углом, на котором шея должна ломаться. Силуэт не двигался, но Виктор понял, что он улыбается.

Он резко обернулся. Пусто. Снова зеркало и в отражении только он сам.

— Надо бы выспаться, — сказал себе Виктор.

Зеркало ему не ответило.

Он закончил обход, проверил пломбы на двери машинного зала и записал в журнал: «21:00. Обход. Всё тихо». Рука сама хотела добавить: «зеркало». Виктор вспомнил инженера и не добавил.

В полночь станция впервые заговорила. Радио.

В диспетчерской на полке стоял старый приёмник «Океан», покрытый серой пылью. Виктор заметил его ещё днём, но не трогал. Он и подумать не мог, что это старьё до сих пор в рабочем состоянии. Теперь приёмник щёлкнул сам. Загорелась крошечная красная лампочка. Из динамика потянулся ровный шорох помех.

Потом он услышал голос:

— Пост М-04, ответьте.

Виктор застыл у стола. Голос был мужской, далёкий, официальный. Не жуткий, скорее очень формальный.

— Пост М-04, подтвердите состояние контура.

Он вспомнил правило: не отвечать. Приёмник потрещал, а красная лампочка пару раз мигнула и снова загорелась ровным огнём.

— Наблюдатель Шелест, подтвердите: вы на месте?

Виктор медленно сел и уставился на радио.

— Не отвечать, — прошептал он.

— Виктор Павлович, — сказал приёмник уже другим голосом. Тише. Ближе. — У вас дома сейчас открыто окно на кухне. Ребёнок спит. Ей холодно, Виктор Павлович.

Виктор вскочил.

— Что?!

Приёмник зашипел довольно, как будто в нём улыбнулись. Виктор схватил телефон. Сети не было. Ни одной полоски.

— Соседка забыла закрыть окно, — продолжил голос. — Сквозняк. У неё начнётся приступ около двух часов ночи. Если хотите, мы можем передать предупреждение.

Мы.

— Кто «мы»? Это розыгрыш какой-то? Не смешно!

Виктор не думал, что это розыгрыш, но поверить в другое у него сейчас не было сил.

Тишина.

И только тогда Виктор понял, что ответил. Он должен был молчать.

Пыль на столе рядом с приёмником дрогнула. На ней сама собой проявилась тонкая линия, потом ещё одна. Буквы.

«ВОПРОС ПРИНЯТ».

Приёмник выключился. Виктор стоял, глядя на пыль, и чувствовал, как внутри медленно открывается холодная яма. Он угодил прямиком в ловко обставленную ловушку. Капкан захлопнулся.

В два пятнадцать он был у двери машинного зала. Сам не понял, как дошёл. Второй обход должен был начаться в час, но он пропустил половину маршрута. Просто очнулся внизу, в коридоре, перед железной дверью с чёрными пломбами.

Пломбы были целы. Из-под двери тянуло теплом. Не промышленным. Живым теплом, влажным, как дыхание изо рта. И запах. Жжёный сахар. Виктор на секунду перестал видеть ничего, кроме старых образов, всплывших в памяти.

Мать варила леденцы на старой кухне. Сахар плавился в алюминиевой ложке, пузырился, темнел, и мать капала его на блюдце, вставляя спички вместо палочек. Виктору семь лет. За окном февраль. Отец ещё жив. Мать смеётся и говорит: «Не трогай сразу, обожжёшься».

Виктор пришел в себя.

Перед ним была дверь машинного зала.

— Витя, — сказала мать изнутри.

Голос был настоящий. Настоящий до такой степени, что у Виктора подкосились ноги.

— Мам?.. — выдохнул он раньше, чем успел вспомнить правило.

В луче фонаря на сургучной пломбе зазмеилась тонкая трещина. Виктор увидел её и отступил.

— Нет. Не может такого быть...

— Витя, мне холодно. Ты ведь хороший мальчик. Открой.

— Ты умерла.

— Все умерли, — сказала мать. — Это не повод не помогать.

Он рассмеялся. Нервно, сипло.

— Ты не она. Моя мать мертва. Ты не можешь быть ей.

— Конечно, нет. Я то, что осталось полезным. Разве не этого ты искал?

Слова ударили сильнее, чем крик. Запах жжёного сахара стал уже почти вкусом. Виктору показалось, что во рту появилась сладость, а потом — привкус крови.

— Уходи, — сказал он.

— Уходи? Это