Не проси - К. Блэквуд

Он прошёл мимо — и только в коридоре понял, что именно сказала соседка. Опять ты. Но он только что приехал.

В коридоре пахло детским шампунем, лекарствами и мокрым железом. Мокрого железа дома быть не должно было. Виктор остановился. На линолеуме у входа в кухню были следы. Не его. Он только вошёл, снег с ботинок ещё таял у порога. Следы начинались у кухонного стола. Две тёмные влажные полосы, будто кто-то стоял там в мокрой обуви, а потом ушёл в сторону Аниной комнаты.

— Антонина Михайловна, — тихо сказал Виктор. — Вы на кухне сидели?

— Сидела. Чай грела.

— Одна?

Она не ответила сразу. И этого было достаточно. Виктор медленно повернулся к ней.

— Кто был на кухне?

Соседка побледнела.

— Вить…

— Кто?

— Я думала, ты.

Воздух в коридоре стал плотнее.

— В смысле?

— Ну… ты сидел. У стола. Спиной. Я из комнаты вышла, смотрю — ты на кухне. В куртке. Я ещё подумала: как вошёл, если дверь закрыта? Спросила: «Витя, ты чего молчишь?» А ты не повернулся.

У Виктора заныл бок. Пустое место под ребром отозвалось холодной болью.

— И что потом?

— Аня из комнаты позвала. Я на секунду туда. Вернулась — никого. Только стул мокрый. Подумала ты ушёл куда-то, может на смену внезапно вызвали или что.

Виктор посмотрел на кухню. Стул у стола был выдвинут.

На сиденье темнело влажное пятно. Не вода. Снег, смешанный с чем-то серым, как пепел. На спинке висела его старая рабочая куртка. Точно такая же, как на нём. Но его куртка была на нём.

Антонина Михайловна перекрестилась.

— Витя, я не пью. Ты знаешь.

— Знаю.

Из комнаты донёсся голос Ани:

— Пап?

Он пошёл к ней. Аня сидела на кровати, укрывшись одеялом до груди. Лицо белое. Глаза огромные. На тумбочке горел ночник в форме жёлтой звезды. Рядом лежали фломастеры, книжка с динозаврами и недорисованный лист. На листе была станция.

Виктор сразу узнал трубу, заложенные окна, ворота и маленькую фигурку у входа. Фигурка была нарисована чёрным. С одним глазом.

— Я не хотела, — сказала Аня.

Виктор сел на край кровати.

— Что именно?

— Рисовать это.

— А что хотела?

— Пирата-диспетчера. Но рука сама.

Антонина Михайловна тихо ахнула за его спиной. Виктор не обернулся.

— Солнышко, что было, пока меня не было?

Аня посмотрела на соседку, потом снова на него.

— Ты пришёл.

— Я?

— Не ты. Но как ты.

Виктор отметил про себя, как где-то внутри него начинает работать маленький, злой, холодный счётчик. Не Механизма. Его собственный. Он считал не платежи. Детали.

— Что он сказал?

Аня сглотнула.

— Сначала ничего. Он...оно сидело на кухне. Я думала, ты просто устал после работы. Потом он вошёл ко мне в комнату. Я обрадовалась, а потом поняла, что что-то не так.

— Почему? Как ты поняла?

— У тебя не было запаха.

— Какого запаха?

— Твоего. Табака чуть-чуть, железа, больницы, супа. А от него пахло мокрой стеной. И ещё как на лестнице в подвал.

Виктор кивнул.

— Он что-то говорил?

— Да.

Аня сжала одеяло пальцами.

— Он сказал: «Мне больно, солнышко». Я спросила, где. Он сказал: «Везде, где меня нет». Потом сел рядом, в кресло. Но оно даже не скрипнуло, как обычно. Я сразу это заметила.

Виктор посмотрел на кресло у письменного стола. На сиденье тоже было мокрое пятно, как и на стуле на кухне. Маленькое. Аккуратное. Как отпечаток.

— А потом?

— Потом он сказал, что всё можно исправить. Что я должна только захотеть.

Антонина Михайловна выругалась себе под нос и снова перекрестилась. Виктор держал себя за колено, чтобы не протянуть руку к дочери слишком резко и не напугать её ещё больше.

— Что именно захотеть?

Аня заплакала. Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто потекли по щекам.

— Чтобы ты вернулся целым. Чтобы у тебя был глаз. И пальцы. И чтобы ты больше не хромал. Он сказал, что ты не хочешь просить для себя, потому что упрямый. А я могу. Потому что я хорошая.

Вот оно. Не угроза. Фраза, подобранная точно под детское сердце. Потому что ты хорошая.

— Ты попросила?

Аня яростно замотала головой.

— Нет. Я вспомнила. Я сказала: «Я ничего не прошу». Он улыбнулся.

— Как?

— Неправильно. Как будто забыл, как это делается.

— И потом ушёл?

— Нет. Он сказал: «Тогда ты плохая дочь».

Антонина Михайловна закрыла рот ладонью. Аня вытерла лицо рукавом.

— Я знаю, что это был не ты. Но всё равно было очень больно и страшно.

Виктор осторожно притянул её к себе. Она уткнулась лбом ему в грудь, туда, где ещё оставались кости. Он обнял её одной рукой и почувствовал, как маленькое тело дрожит.

— Послушай меня, — сказал он. — Очень внимательно.

— Я виновата?

— Нет. Совсем нет.

— Но я ведь почти попросила, пап.

— Но не попросила же. Ты всё сделала правильно.

— А если в следующий раз…

— Именно поэтому сейчас я расскажу тебе правду. Не всю. Столько, сколько можно.

Она подняла голову. Дети, когда боятся, часто выглядят младше. Аня сейчас выглядела не на девять. На шесть. Может быть, на пять. Слишком большие глаза, тонкая шея, пальцы, вцепившиеся в его свитер.

— Есть место, — сказал Виктор. — Очень плохое. Оно делает вид, что исполняет желания. А потом берёт за них плату. Всегда больше, чем обещало.

Аня слушала молча.

— И ты что-то попросил у этого места? — спросила она.

Виктор хотел соврать. Не смог.

— Да...я должен был.

— Из-за меня?

Аня всхлипнула и опустила голову.

— Из-за болезни. Не из-за тебя, солнышко.

— Нет, из-за меня. Всё из-за меня!

— Нет. Болезнь — не ты. Родная, прошу тебя, не вини себя ни в чем.

Она посмотрела на его повязку, на левую руку в перчатке, на то, как он сидит чуть скособочившись из-за ребра.

— Оно забрало всё это?

— Да...

— Чтобы я жила?

Сказать «нет» было бы милосердно. И бесполезно.

— Чтобы болезнь отступила на время.

Аня снова опустила глаза.

— Значит, меня как будто… одолжили? И поэтому я ещё жива?

Виктор почувствовал, как внутри что-то рвётся. Не кость,