Не проси - К. Блэквуд

влажных салфеток и потёртая книжка в мягкой обложке, которую Лиза таскала с собой уже месяц и никак не находила времени дочитать. Книжка была про людей, запертых на полярной станции во время снежной бури. В последнее время Лиза читала её с мрачным удовольствием: когда собственное отделение под утра начинало напоминать ту самую полярную станцию, приятно было знать, что кому-то в выдуманной жизни ещё хуже.

У служебного входа курили двое санитаров. Один, толстый, в расстёгнутой куртке поверх зелёного костюма, кивнул ей.

— Ларина, привет, на ночь?

— Ага.

— Сочувствую.

— Спасибо за поддержку.

— Да я от души.

Он хотел сказать ещё что-то, но передумал. Второй санитар, худой и молодой, смотрел не на Лизу, а куда-то за её плечо — на тёмные окна терапевтического корпуса.

— Чего уставился? — спросила Лиза.

Молодой дёрнулся.

— Да так. Показалось.

— Что?

Он сглотнул и отвёл глаза.

— Будто на втором кто-то стоял у окна. В белом. А потом отошёл.

Толстый санитар бросил окурок в снег и наступил на него ботинком.

— Ему тут много чего кажется. Первый месяц работает.

— А тебе не кажется? — спросил молодой.

Толстый посмотрел на него тяжело, почти агрессивно.

— Не в окна смотри, а лучше под ноги. Целее будешь.

— А если там правда

— Мне за «правда» не платят. И тебе не платят. Пошли.

Они ушли через боковую дверь, оставив за собой шлейф из сигаретного дыма и едкого одеколона. Лиза проводила их взглядом, но спрашивать ничего не стала. В больницах вообще лучше не спрашивать лишнего — особенно у тех, кто уже научился не отвечать. Чем дольше работаешь, тем яснее понимаешь: каждая дверь, каждая смена, каждая старшая медсестра хранит маленький личный ад, и открыть его можно одним неосторожным вопросом.

Она провела пропуском по считывателю. Замок неохотно щёлкнул и дверь отворилась. Внутри было тепло, но неуютно.

В раздевалке пахло стиральным порошком, влажными халатами и женскими духами, давно впитавшимися в шкафчики. Лиза переоделась, собрала волосы в тугой хвост, перевязала зелёной резинкой и посмотрела на себя в маленькое мутное зеркальце над раковиной.

Лицо было такое, будто смена уже закончилась, хотя она ещё даже не началась. До тридцати оставалось два месяца, а под глазами уже лежали тени — не глубокие, не красивые, а рабочие: от недосыпа, кофе и чужих ночных жалоб, будто она не медсестрой работала, а каждую ночь вручную передвигала больничные стены.

Она провела пальцами под глазами, размазывая невидимую усталость.

— Нормально, — сказала она отражению. — Ночь как ночь.

Отражение в мутном зеркале промолчало — и хорошо. Иногда молчание было лучшим, что могла дать эта больница.

На втором этаже терапевтического корпуса дежурила Римма Петровна. Лиза работала в больнице 43 не первый год, но на этаже терапии ночью ещё не оставалась ни разу. Днём она пару раз заходила сюда с анализами и назначениями. Ночью этот корпус всегда казался чужой территорией.

Поэтому Римму Петровну Лиза знала только понаслышке: старшая смены, сорок лет стажа, голос прокуренный, характер железобетонный, жалости ноль, но уколы ставит так, что даже самые капризные старики благодарят и плачут. Про Римму говорили, что она пережила четырёх главврачей, два ремонта, один пожар в архиве, три проверки прокуратуры и собственную клиническую смерть, после которой вернулась на работу через неделю, потому что «без меня тут всех угробят, бездари».

Когда Лиза поднялась на этаж, Римма Петровна сидела за постом и заполняла журнал. Маленькая, сухая, с короткими седыми волосами, она была похожа не на медсестру, а на начальника пограничной заставы, которая уже двадцать лет держит оборону и давно перестала объяснять, от кого.

— Ларина? — не поднимая головы, спросила она.

— Так точно! Ой...простите, вырвалось. Да, я.

— Юморная. Пригодится. Ты опоздала на две минуты.

— Так у меня смена с восьми.

— А у меня — с без пятнадцати. Раз сегодня со мной, значит, тоже с без пятнадцати. Запомнила?

— Запомнила.

— Хорошо. Чай пьёшь?

— Да, иногда, когда на ночных сменах.

— Иногда тут не бывает. Либо пьёшь, либо падаешь без сил.

— У меня термос с зелёным чаем, обещаю, что буду его пить.

— Молодец. Садись. Слушай инструктаж и не отвлекайся.

Лиза поставила сумку под стол, достала ручку и блокнот. Римма Петровна скользнула по блокноту быстрым взглядом и одобрительно хмыкнула.

— Бумаге доверяешь?

— Больше, чем компьютеру.

— Значит, не совсем дура. Уже хорошо.

Она перелистнула журнал, ткнула пальцем в список пациентов.

— Второй этаж, терапия. Палат шестнадцать, заняты одиннадцать. Тяжёлых трое. Двести третья — Морозов, сердечник, ночью может задыхаться. Не пугайся, сатурацию смотри, кислород рядом. Двести седьмая — Власова, деменция, зовёт покойного мужа, иногда пытается уйти домой через процедурную. Дверь держать закрытой. Двести двенадцатая — Глебов, после инсульта, левую сторону не чувствует, зато матом кроет так, будто бы инсульта никакого и не было. Остальные — обычный набор: давление, живот, сахар, одиночество.

Лиза записывала быстро.

— В процедурной всё подписано. Ампулы по верхним полкам не переставлять. Холодильник закрывать плотно, он древний, пищит не сразу. Мусор выносить в конце смены. Санитарку не искать — бесполезно. Она появляется только когда сама захочет, как домовой. Если кто-то умрёт — звони мне, не геройствуй. Если кто-то упадёт — сначала смотри, живой ли, потом ори.

— Поняла.

— Теперь главное.

Римма Петровна закрыла обычный журнал, секунду подержала ладонь на обложке, будто ставила точку в конце нормальной части смены, и достала из нижнего ящика другой.

Он был потрепанный, в твёрдой серой обложке, с протёртыми углами. На обложке не было ни названия, ни номера отделения. Только маленький знак в правом нижнем углу: чёрный треугольник, внутри которого была приоткрытая дверь. Её не просто нарисовали — она была впечатана в тонкую бумагу багровым цветом, но от времени краска потускнела и теперь напоминала запёкшуюся кровь.

— Когда дверь открыта, — тихо сказала Римма, заметив взгляд Лизы, — это их проблема. Когда закрыта — наша. — Сегодня, надеюсь, обойдёмся без героизма.

Лиза посмотрела на знак и почувствовала неприятный холодок между лопатками. Она не стала распрашивать дальше.

Римма Петровна раскрыла журнал примерно на середине. Страницы были плотные, пожелтевшие, исписанные разными почерками. Где-то ровно, почти канцелярски. Где-то торопливо, с помарками. Иногда поперёк строки стояли короткие отметки красным карандашом.

Лиза наклонилась ближе.

«После полуночи — БЭ. Один возвратный. Мужчина. Без контакта. Уведён». Ниже:

«Ночь —