Не проси - К. Блэквуд

Ничего бы не изменилось, конечно. Но горе как раз так и работает: оно годами живёт в сослагательном наклонении.

— Тебе плохо? — спросила Римма Петровна.

Лиза моргнула.

— Нет. Всё нормально.

— У тебя лицо стало как у покойника, которому забыли закрыть глаза.

— Просто вспомнила.

— Не вспоминай на ночной смене. Ночь любит, когда ей дают материал.

Лиза хотела спросить, что это значит, но не спросила.

— Шестое, — сказала Римма. — До рассвета всё, что приехало с Белого этажа, должно вернуться обратно в лифт.

— А как вернуть, если к ним нельзя прикасаться?

— Не руками. Руками вообще лучше ничего не решать в данном случае. Отказом, иногда — молчанием. Тем, что ты сейчас записываешь, в конце концов. Если не справишься, зовёшь меня. Если я не справлюсь...

Римма Петровна внимательно посмотрела на Лизу и снова уткнулась в записи перед собой.

— Понятно...ну а если оно не вернётся до рассвета?

— Тогда вызываем технический надзор.

— Вы имеете в виду N.A.? — Лиза кивнула на запись в журнале.

Римма Петровна медленно закрыла серый журнал.

— Здесь мы так их записываем. Для санитарок, проверок и тех, кто любит думать, что у любой нештатной ситуации есть нормальное название. Ты наблюдательная. Это вредно.

— Что такое N.A.?

— Подрядчики. Если очень сильно упростить.

— По чему?

— По авариям.

— Лифтовым?

— По тем, которые нормальные люди не чинят.

В конце коридора снова кашлянули. На этот раз кашель перешёл в хрип. Римма сразу поднялась.

— Двести третья. Пошли.

Следующие два часа были такими обычными, что Лиза почти убедила себя: весь разговор про Белый этаж — странность старой медсестры, больничная байка, возможно, проверка на внушаемость. Они меняли капельницы, мерили давление, переворачивали Глебова, который действительно матерился с артистической щедростью, успокаивали Власову, пытавшуюся уйти «к Пете на трамвай», хотя никакого Пети не было уже двадцать лет.

Римма работала быстро, грубо и точно. Лиза ловила себя на том, что испытывает к ней раздражающее уважение. У таких женщин всегда есть власть над реальностью. Они могут сказать смерти: «Подожди в коридоре, я занята», — и смерть действительно подождёт, не потому что боится, а потому что так надо.

К половине одиннадцатого отделение стихло.

Римма Петровна налила себе чай, бросила в кружку три ложки сахара и один леденец. Лиза разогрела гречку, но есть не стала. В животе всё ещё сидел тугой холодный ком. Термос с чаем уже остыл.

На посту горела настольная лампа. Большой свет в коридоре выключили, оставив только редкие ночники над дверями палат. В дальнем конце, у служебного лифта, лежала полоса темноты. Лифт был ужё далеко не новый, с металлическими дверями, которые когда-то красили в серо-голубой цвет. Краска облупилась, по краям проступали пятна ржавчины, а возле кнопки вызова темнел след от сотен пальцев. Над дверями — табло с цифрами: 1, 2, П, М.

Подвал. Морг.

И между ними, если приглядеться, была ещё одна маленькая лампочка. Без цифры. Просто матовое окошко, давно не работающее.

— Это и есть БЭ? — спросила Лиза, сама не заметив, что говорит вслух.

Римма не посмотрела на лифт.

— Не пялься.

— Я просто

— Не пялься — значит не пялься.

Лиза отвернулась.

Минут через десять Римме позвонили. Она ответила, слушала молча, потом сказала:

— Сейчас спущусь.

Положила трубку.

— Старший смены ругается. Новенькая врачиха не может оформить отказ от госпитализации. Я на пятнадцать минут. Ты здесь.

— Одна?

— Нет. С Богом, Минздравом и Власовой, которая сейчас снова пойдёт к своему Пете.

— А если

— Если что-то случится — звони мне. Если приедет лифт — журнал. Правила помнишь?

— Помню.

— Повтори.

Лиза почувствовала себя школьницей.

— Не заходить в лифт. Не спрашивать, откуда то, что приехало. Не называть время. Не звонить родственникам. Не принимать благодарность. До рассвета вернуть обратно.

Римма посмотрела на неё внимательно. Взгляд у неё был тяжёлый, замученный, совсем не насмешливый.

— И главное, Ларина. Жалость — это хорошо. Без жалости в нашей работе никак. Но ночью жалость надо держать на поводке. Не всякий, кто просит помощи, просит её по-настоящему.

— Что это значит?

— Значит, я скоро вернусь.

Римма ушла быстро, почти бесшумно для своих лет. Дверь лестницы закрылась за ней с мягким хлопком.

Лиза осталась одна.

Первое время она занималась делами с подчеркнутой старательностью. Проверила назначения. Сверила ампулы. Подписала пробирки для утреннего забора крови. Протёрла стол, хотя он был чистый. Сходила в процедурную, закрыла холодильник поплотнее. Вернулась на пост.

В коридоре стало так тихо, что Лиза услышала, как потрескивает лампа на посту.

Она достала телефон. Сеть ловила плохо, но сообщения проходили. Мать прислала фотографию кота, растянувшегося на батарее, и подпись: «Барин скучает». Лиза улыбнулась, напечатала: «Я тоже», но не отправила. Подумала, что мать проснётся, увидит ночью и начнёт волноваться.

На экране было 23:54. Лиза убрала телефон.

Из палаты двести семь донёсся шорох.

Она поднялась, взяла фонарик и пошла проверить Власову. Старушка сидела на кровати, свесив ноги, и натягивала шерстяные носки.

— Куда собрались, Анна Николаевна?

— Петя ждёт, — серьёзно сказала Власова. — У него билеты.

— Петя подождёт.

— Он не любит ждать. Он молодой.

— Петя терпеливый. Ложитесь.

Старушка посмотрела на Лизу вдруг очень ясно. Деменция иногда отпускала людей на несколько секунд, и в такие моменты было страшнее всего: из тумана болезни на тебя смотрел настоящий человек, который понимает, где он, кто он и что с ним происходит.

— Там сегодня приоткрыто, — сказала Власова.

Лиза замерла.

— Где?

Старушка кивнула в сторону коридора.

— Беленько так. Чисто. Аж глаза режет. Петя говорит, можно пройти, если позовут.

— Анна Николаевна, ваш муж умер.

Старушка улыбнулась.

— Так я и говорю: Петя.

Лиза почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Ложитесь, пожалуйста.

— Ты не ходи туда, девочка, — вдруг сказала Власова. — Ты ещё тёплая, не готова.

Лиза не ответила. Помогла ей лечь, поправила одеяло, проверила браслет на запястье. Руки у старушки были сухие и лёгкие, как бумага.

Когда Лиза вышла из палаты, коридор показался длиннее.

Это было глупо. Он не мог стать длиннее. От поста до служебного лифта было двадцать два шага. Лиза однажды считала, когда скучала на подработке. Двадцать два обычных шага по вытертому линолеуму, мимо дверей