Не проси - К. Блэквуд

С края картонной обложки сорвалась капля воды и упала на стол. Не крови. Просто мутной воды. Она растеклась по пластику маленькой звёздочкой и остановилась у ножки настольной лампы.

«Не трогать», — подумала Лиза.

Римма не говорила этого правила, но оно было очевидным. В больнице вообще половина правил существовала без объяснений. Не класть шприцы мимо лотка. Не оставлять каталку поперёк коридора. Не спорить с родственниками у постели умирающего. Не трогать мокрые папки, которые появляются из ниоткуда рядом с журналом, где записывают мертвецов.

Папка снова капнула.

На этот раз вода стекла ближе к серому журналу. Лиза протянула руку и остановилась в нескольких сантиметрах от обложки.

Она не собиралась открывать. Только отодвинуть. Сделать то, что сделала бы любая медсестра на её месте: защитить документацию от воды.

«Вот так они и получают тебя», — подумала она вдруг. — «Не через крик. Через маленькое разумное действие».

Она отдёрнула руку. Баранов тихо выдохнул.

— Правильно, — сказал он.

Лиза резко посмотрела на него.

— Что?

— Не трогайте. Пока не готовы.

— Я сказала вам молчать.

— Вы же понимаете, что он не сердится?

Лиза сжала край стола так, что ногти скользнули по пластику.

— Ещё одно слово про моего отца — и я закрою лифт.

Баранов улыбнулся. Не насмешливо. Печально.

— Вы не сможете закрыть лифт.

Словно в подтверждение его слов двери кабины дрогнули, но не сдвинулись. Где-то глубоко в шахте протяжно скрипнул металл. Звук был длинный, уставший, совсем не похожий на работу механизма. Скорее так стонет пожилой человек, когда его пытаются поднять с кровати.

Лиза схватила телефон и снова набрала Римму. Нет сети.

Телефон показывал чёрный треугольник предупреждения там, где обычно была связь. Лиза уставилась на экран. Значок мигнул один раз и исчез.

Из палаты двести семь донёсся шорох. Лиза медленно обернулась.

Дверь Власовой была приоткрыта.

Старушка стояла в проёме в одной ночной рубашке и шерстяных носках. Седые волосы выбились из косынки, лицо было спокойным, даже радостным. Она смотрела не на Лизу. Не на Баранова. На багровое окошко над лифтом.

— Петя пришёл, — сказала она.

Лиза почувствовала, как живот провалился куда-то вниз.

— Анна Николаевна, вернитесь в палату.

Власова не услышала. Или сделала вид, что не услышала.

— Он совсем молодой, — сказала она тихо. — Как тогда. В плаще. С цветами. Глупый такой. Я ему говорю: «Петя, ты же умер». А он смеётся. Говорит: «Так и ты скоро».

Баранов повернул голову к старушке.

— Ей нельзя сюда, — сказал он.

В его голосе впервые прозвучал страх.

Лиза бросилась к Власовой, но коридор снова стал длиннее. Не зрительно — физически. До палаты было всего несколько шагов, но ноги будто вязли в линолеуме. Воздух между постом и лифтом сделался плотным, влажным. На стенах проступил блеск, словно кто-то натёр их водой, которая начала замерзать и превращаться в лёд. Власова сделала шаг к лифту.

— Анна Николаевна!

Старушка остановилась, обернулась. В её глазах не было деменции. Только ясность. Страшная, голая ясность человека, который вдруг увидел не свою болезнь, а весь коридор сразу — и понял, чем он заканчивается.

— Девочка, — сказала она, — там не смерть.

Лиза замерла.

— А что?

Власова улыбнулась.

— Очередь.

Свет в лифте мигнул.

За спиной Баранова, там, где должна была быть задняя стенка кабины, Лиза увидела глубину.

Сначала ей показалось, что это отражение. Какая-то ошибка света, тень, сложившаяся в неправильную перспективу. Но потом глубина стала шире. За каталкой открылся коридор — ослепительно белый, стерильный, такой чистый, что от него заболели глаза. Он уходил далеко-далеко, невозможный для размеров лифтовой шахты. По обеим сторонам стояли кровати. На некоторых лежали люди, укрытые до подбородка белыми простынями. На других — только простыни, смятые так, будто кто-то только что встал.

Лиза увидела потолочные лампы. Длинные, больничные, ровно светящиеся. Ни одна не мигала и не жужжала. Это было почти невыносимо. В обычной больнице всегда что-нибудь работает плохо. Здесь всё работало идеально.

И где-то там, в конце белого коридора, кто-то сидел на кровати. Она не видела лица. Только руки. Тёплые, крупные, с короткими пальцами. Отец всегда стеснялся своих рук. Говорил, что у инженера руки должны быть умнее, а у него они как у грузчика. На указательном пальце правой руки — шрам от стекла. Лиза помнила этот шрам. В детстве она водила по нему пальцем, как по маленькой карте.

Человек на дальней кровати поднял руку. Позвал. Не голосом. Жестом. Лиза сделала шаг.

Кто-то ударил её по щеке.

Боль была резкой, настоящей, спасительной. Мир дёрнулся обратно. Белый коридор схлопнулся за спиной Баранова в узкую тень. Власова вскрикнула. Багровое окошко над лифтом вспыхнуло ярче и тут же потускнело.

Перед Лизой стояла Римма Петровна.

Без халата. В шерстяной кофте поверх формы, с растрёпанными волосами, тяжело дышащая. В одной руке она держала связку ключей, в другой — маленький металлический чемоданчик, похожий на старинный набор для инструментов.

— Живая? — спросила Римма.

Лиза приложила ладонь к щеке. Та горела.

— Да.

— Значит, не благодари.

Римма даже не смотрела на Баранова. Она смотрела на Власову.

— Анна Николаевна, назад.

Старушка вдруг стала совсем маленькой. Вся ясность выветрилась из её лица. Она моргнула, растерянно огляделась и заплакала.

— Я домой хочу.

— Все хотят, — сказала Римма. — Марш в кровать.

— Петя

— Петя ждёт уже двадцать лет, подождёт и ещё пять минут.

Власова послушно повернулась и пошла обратно в палату. Лиза хотела помочь ей, но Римма резко бросила:

— Не отходи от поста.

— Но она же упадёт...

— Если упадёт — поднимем. А если ты уйдёшь от поста — тебя мы не поднимем уже. Лиза осталась.

Римма поставила металлический чемоданчик на пост, открыла. Внутри лежали не медицинские инструменты. По крайней мере, не такие, какими пользовалась Лиза. Несколько плоских ключей без зубцов. Катушка тонкой чёрной нити. Красный карандаш, сточенный почти до половины. Маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. И металлическая пластинка размером с ладонь.

На пластинке был тот же знак: треугольник и приоткрытая багровая дверь.

Только здесь он был не нарисован. Вытравлен.

— Что это? — спросила Лиза.

— Техника безопасности.

— Это не техника безопасности.

— А ты много знаешь о технике безопасности?

Римма взяла красный карандаш, открыла серый журнал. Римма не зачеркнула цифры, которые записала Лиза. Только провела