Не проси - К. Блэквуд

Лиза хотела возразить, но не смогла. В этом была такая простая, грубая правда, что спорить с ней было невозможно. Отец мог быть упрямым, язвительным, иногда несправедливым. Но он никогда не стал бы заманивать её в лифт.

Никогда.

Папка на посту всё ещё лежала рядом с журналом. Лиза посмотрела на неё. Римма заметила взгляд.

— Не трогать.

— Вы сами её уберёте?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это твоё.

Лиза медленно повернулась к ней.

— Моё?

— Крючок на тебя. Значит, тебе и решать, что с ним делать.

— Вы же сказали не трогать.

— Сейчас — не трогать. До рассвета — не открывать. После рассвета посмотрим, останется ли папка на прежнем месте.

— А если останется?

Римма ничего не ответила. Это и было ответом. Они обошли палаты. Власова спала, свернувшись калачиком, как ребёнок. На одеяле у её ног лежал тонкий слой белой пыли. Не снег, не штукатурка. Что-то мелкое, сухое, похожее на растёртую таблетку. Римма аккуратно смела пыль на бумажную салфетку, завернула и сунула в карман.

— Что это?

— Не знаю.

— Вы же явно знаете.

— Я явно знаю, что не хочу знать больше.

Морозов из двести третьей дышал тяжело, но ровно. Сатурация была низкой, но не критичной. Глебов ругался во сне. В двести десятой женщина с диабетом тихо плакала, не просыпаясь. Всё было почти нормально.

Почти.

Когда они вернулись на пост, часы показывали 00:04. Лиза остановилась.

— Нет.

Римма подняла глаза.

— Что?

— Было больше. Должно быть больше. Вы пришли, мы лифт обход

Она посмотрела на телефон. Экран тоже показывал 00:04. Настенный календарь над постом слегка покачивался, хотя сквозняка не было.

— Не смотри на часы, — сказала Римма.

— Почему?

— Потому что сегодня они не для нас.

Лиза села на стул. Ноги больше не держали.

Римма налила ей чай из своего термоса. Чай был крепкий, почти чёрный, с таким количеством сахара, что Лиза поморщилась.

— Пей.

— Меня сейчас вырвет.

— Тогда вырвет сладким. Пей.

Лиза сделала глоток. Руки дрожали.

Римма открыла серый журнал и дописала ещё несколько строк. Лиза смотрела на её почерк: ровный, мелкий, без украшений.

«Возврат завершён. Попытка семейного крючка через Ларина С.М. Голосовая имитация. Папка оставлена. Новую смену не снимать. Наблюдать до рассвета».

— Что значит «новую смену не снимать»? — спросила Лиза.

— То и значит.

— Я больше сюда не выйду.

— Выйдешь.

— Нет.

Римма закрыла журнал.

— Ларина, если бы всё решалось «хочу — не хочу», я бы сейчас спала дома, а не уговаривала мертвецов соблюдать очередь. Ты уже в записи. Тебя отметили.

— Кто?

Римма посмотрела на знак на журнале.

— Те, кто ведёт технический надзор.

— Те самые N.A.?

— Лучше пока не произносить это вслух.

— Почему?

— Потому что некоторые названия работают как вызов. Не всегда. Но часто достаточно, чтобы испортить ночь. Лиза вспомнила треугольник. Багровую дверь. Пластинку в чемоданчике.

— Это организация?

— Да.

— Государственная?

Римма хмыкнула.

— Если тебе так спокойнее — считай, что государственная.

— Они знают про лифт?

— Они знают про многое.

— И ничего не делают?

— Делают.

— Что?

— Чтобы эта дрянь приезжала в служебный лифт, а не открывалась в каждой палате в каждой больнице.

Лиза замолчала.

В такой формулировке это почему-то стало страшнее. До сих пор она думала о Белом этаже как о сбое. О чём-то невозможном, но локальном. Лифт, журнал, ночная смена, правила. Но Римма говорила так, будто это не сбой, а система. Не трещина, а труба, которую кто-то когда-то вывел в безопасное место, чтобы давление не разорвало всё здание. Всегда проще направить воду по трубе, чем жить в болоте. Они научились прокладывать эти трубы, но плата за это — мы, дежурные идиотки, которые следят, чтобы напор не сорвал кран.

— Что такое Белый этаж? — опять, но уже настойчиво, спросила Лиза.

Римма долго молчала.

— Не рай, — сказала она наконец. — Не ад. Он не описывается словами, которые придуманы для людей. Это место рядом. Или между. Или под. Я не знаю. Никто из нас не знает. Иногда протирается как будто некий слой...как линолеум у поста. Сначала просто пятно. Потом дырка.

— И N.A. закрывает эти дырки?

— Иногда. Порой ставит дверь. Чаще назначает дежурных идиоток вроде нас, чтобы дверь не открывали все подряд.

Лиза посмотрела на папку.

— А мой отец?

— Умер здесь?

— В кардиологии. Семь лет назад.

— Значит, у них есть материал.

— Он там?

Римма не ответила сразу.

— Не знаю.

— Но может быть?

— Может быть всё. В этом и проблема.

Лиза почувствовала, как злость поднимается горячей волной. Злость была лучше страха. Злость позволяла дышать.

— Вы всю ночь говорите мне «не знаю», «не спрашивай», «не трогай», «не слушай». А потом хотите, чтобы я спокойно работала?

— Нет, — сказала Римма. — Я хочу, чтобы ты дожила до утра. Это разные задачи.

Телефон на посту зазвонил. Обе вздрогнули.

Звонок был обычный, внутренний, короткий. Римма схватила трубку первой.

— Пост.

Она слушала несколько секунд. Лицо её изменилось.

— Повторите.

Лиза смотрела на неё и уже знала: ночь не закончилась.

— Кто вызывает? — спросила Римма.

В трубке что-то потрескивало. Лиза не слышала слов, но слышала шум. Далёкий, влажный, похожий на дыхание большого помещения.

Римма медленно положила трубку.

— Что? — спросила Лиза.

— Звонили из палаты Б-0.

У Лизы пересохло во рту.

— Это невозможно.

— Сегодня это слово не работает.

— Что сказали?

Римма посмотрела на папку.

— Что посещение подтверждено.

Настольная лампа мигнула. Папка на посту сама собой раскрылась.

Спокойно, плавно, будто невидимая рука открыла папку на нужном месте. Просто тесьма развязалась, обложка поднялась, и первая страница легла под свет лампы.

На ней была вклеена фотография. Больничная, чёрно-белая, расплывшаяся от влаги. Отец Лизы сидел на краю койки в больничной пижаме и смотрел прямо в объектив. Лицо было усталое, худое, но живое. На губах — слабая виноватая улыбка.

Ниже, под фотографией, стояла печать в форме чёрного треугольника. Почти такая же, как на сером журнале, только неправильная: дверь внутри была раскрыта шире, чем следовало, а багровая щель расползалась за края