Не проси - К. Блэквуд

Лиза посмотрела на папку.

— И что я должна там сделать?

Сергей Петрович молчал так долго, что Лиза подумала, что у него либо нет ответа вовсе, либо он не хотел его озвучивать.

Ответила Римма:

— Не дать ему себя оставить.

— Отцу?

— Белому этажу.

— А если это правда он?

Римма подошла к ней ближе. Лицо у старшей медсестры было пепельно-серым и очень живым.

— Тогда тем более не дать.

Лиза мотнула головой.

— Вы не понимаете.

— Понимаю.

— Нет. Вы не знаете, каково это — не успеть.

Римма ударила ладонью по столу. Не сильно, но резко. Серый журнал подпрыгнул.

— Не смей.

Лиза замолчала.

Впервые за всё время Римма Петровна выглядела не начальницей заставы, не престарелой злой медсестрой, а человеком, который удерживает лицо из последних сил.

— В девяносто восьмом, — сказала она тихо, — здесь был ремонт. Бывший кардиологический корпус соединяли с терапией временным переходом. Бардак был страшный. Кабели наружу, лифты через раз, пациенты по коридорам, бумаги терялись пачками. У меня тогда была смена. Такая же ночь. Только дождь шёл, не снег.

Сергей Петрович не перебивал.

— Привезли девочку. Семь лет. После аварии. Она умерла в операционной, но бумаги оформили неправильно. По документам её перевели на второй этаж. В живое отделение. К нам. Лифт приехал после полуночи. Внутри каталка. Девочка открыла глаза и попросила позвать маму.

Римма сглотнула. Лиза заметила, что руки у неё дрожат.

При слове «девочка» Сергей Петрович едва заметно отвернулся. Лиза могла поклясться: не от скуки. От нахлынувших воспоминаний.

— Я была моложе тебя, Ларина. И добрее. Я сказала: «Сейчас, маленькая». Всего два слова. «Сейчас, маленькая». А потом позвонила в приёмное. Маму нашли. Привели. Мать вошла в лифт сама.

— И?

— Лифт закрылся.

Римма смотрела куда-то мимо Лизы.

— Девочку потом похоронили. Мать числится пропавшей без вести. А на втором этаже с тех пор иногда приезжают те, кому очень надо ещё одно слово. Один звонок. Один взгляд. Один шанс всё исправить.

Она взяла со стола серый журнал.

— Меня оставили здесь, потому что я знала правила. А правила, как видишь, дорого стоят.

Лиза не знала, что сказать.

За дверью двести двенадцатой Глебов вдруг заорал:

— Уберите её! Уберите бабу от кровати!

Римма мгновенно стала прежней.

— Ларина, со мной.

— Нет, — сказал Сергей Петрович.

— Там пациент.

— Это отвлечение.

— Мне плевать, как оно называется.

Римма уже шла к палате. Лиза рванула за ней, но Сергей Петрович перехватил её за локоть. Его пальцы были холодными даже через ткань халата.

— Вы остаетесь в разметке.

— Отпустите.

— Если выйдете за линию, лифт получит вас без посещения.

Лиза посмотрела вниз. На линолеуме перед постом была меловая черта. Она не помнила, когда Сергей Петрович успел провести её кругом — нет, не кругом, скорее неправильным прямоугольником, захватывающим пост, серый журнал и папку.

По ту сторону черты коридор казался чуть темнее.

Глебов снова закричал. Уже не матерно. Страшно.

— Она без лица! Сестра! Сестра!

Римма влетела в палату. Дверь осталась открытой, и Лиза увидела, как на стене возле кровати мелькнула тень. Длинная. Женская. Голова у тени была пустой, будто кто-то стёр её пальцем. На всех мониторах в палате Глебова было написано - палата Б-0.

Римма включила верхний свет.

Тень исчезла.

Глебов лежал, перекошенный инсультом, и плакал. Здоровой рукой он вцепился в простыню.

— Жена приходила, — бормотал он. — Говорит, домой пора. У неё лицо простынёй было закрыто, Римм а она всё равно смотрит. Я ж её сам хоронил. Сам хоронил, сука

— Тихо, — сказала Римма. — Давление сейчас померим. Материться можешь?

— Могу.

— Значит, здоров, всё хорошо.

Она закрыла дверь.

Лиза стояла за меловой линией, чувствуя, как внутри что-то медленно ломается и одновременно собирается в новую форму.

— Оно полезло ко всем, — сказала она.

— Да, — ответил Сергей Петрович.

— Из-за папки?

— Из-за двери.

— Дверь — это я?

— Сейчас да.

Лиза посмотрела на него.

— Вы говорите это так, будто я вещь.

— Нет. Вещи проще. Они не сомневаются.

Он подошёл к посту и наконец взял папку. Перчатки на нём снова были надеты. Бумага тихо чавкнула под пальцами.

— Не открывайте, — сказала Лиза.

— Придётся.

— Там мой отец.

— Там приглашение.

Он развязал тесёмки.

Лиза хотела отвернуться, но не смогла.

Внутри не было привычных медицинских листов. Не было анализов, температурного графика, заключения врача. Только один лист плотной белой бумаги. На нём машинописным шрифтом было напечатано:

«Ларин Сергей Михайлович. Палата Б-0. Состояние: ожидает. Посетитель: Ларина Елизавета Сергеевна. Пропуск действителен до рассвета».

Ниже стояло место для подписи.

Лиза почувствовала тошноту.

— Это не его почерк, — сказала она зачем-то.

— Конечно, — ответил Сергей Петрович. — Это не письмо. Это форма.

— А если я не подпишу?

— Он сам подпишет за вас.

— Кто?

В коридоре раздался щелчок. Все трое повернулись к лифту. Табло было тёмным. Но из-под дверей просачивался белый свет. Не багровый. Белый. Очень яркий, чистый, режущий глаза. Внутри лифтовой шахты что-то поднималось. Не кабина.

Звук был другим. Как дыхание огромного стерильного помещения, которое медленно приближалось к ним, этаж за этажом, хотя этажей в здании было всего два.

Сергей Петрович быстро закрыл папку.

— Раньше, чем ожидалось.

— Это плохо? — спросила Лиза.

Римма вышла из палаты Глебова.

— У тебя когда-нибудь бывает хорошо?

Свет под дверями лифта усилился.

Из процедурной донёсся звон разбитого стекла. Потом где-то пискнул монитор. Потом сразу несколько пациентов начали говорить во сне — неразборчиво, вразнобой, чужими голосами.

«Мама»

«Доктор, я не подписывал»

«Мне только спросить»

«Воды»

«Я успел?»

Лиза закрыла уши ладонями, но голоса звучали не снаружи. Они поднимались из стен, из батарей, из стёртого, почти до дыр, линолеума, из самой больничной ночи.

Служебный лифт издал мягкий медицинский звон. Двери не открылись. На табло вспыхнуло багровое окошко. Когда Сергей Петрович подошёл к лифту и прикрепил к дверям треугольную рамку, багровое окошко на секунду погасло, а белый свет под дверями на секунду отступил. Как животное, узнавшее запах более опасного зверя. Дверца внутри знака сразу стала ярче. Казалось, она открывается не наружу, а внутрь самой себя.

— Римма Петровна, журнал.

Римма уже стояла у поста. Она