Не проси - К. Блэквуд

— Папа, — выдохнула она.

И тут же прикусила язык. Не отвечай. Но слово уже вылетело и его было не поймать. Лампы над головой погасли, потом снова зажглись. Где-то далеко раздался щелчок. Одна из дверей приоткрылась.

Б-9.

Из дверной щели тянуло тёплым молоком, как в деревне, и лекарствами. Лиза, поддавшись любопытству, заглянула внутрь.

В палате стояла женщина с младенцем на руках. Молодая, измученная, в больничной рубашке. Она качала ребёнка, но тот не плакал. Он лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами, а женщина шептала:

— Ещё минутку. Пожалуйста, ещё минутку. Я же только взяла его. Только взяла.

У кровати стоял мужчина в куртке поверх пижамы. На лице у него было выражение человека, которого разбудили и сразу бросили в самое пекло ада.

— Маш, — говорил он. — Пойдём. Там врач ждёт. Нам нужно поговорить.

Женщина подняла глаза на Лизу.

— Сестра, скажите им. Он живой. Он просто спит. Вы же видите? Видите?!

Лиза отшатнулась и дверь с грохотом захлопнулась.

Сердце колотилось так сильно, что она слышала его в ушах. Она поняла: палаты здесь не пустые. Белый этаж был не отделением. Он был очередью из чужих «если бы», растянутой так далеко, что люди в ней забывали умереть окончательно.

Она пошла дальше.

Б-8.

Б-7.

За дверями слышались голоса.

— Я не подписывал отказ.

— Позовите сына.

— Мне сказали, операция утром.

— Я только воды попросила.

— Я не понял, что умираю.

У Лизы дрожали колени и всё тело отказывалось её слушаться. Она старалась не читать таблички, но взгляд всё равно цеплялся за них. Некоторые были обычными номерами. На других вместо цифр проступали фамилии. На одной она увидела: «Баранов И.М.». Дверь была закрыта, но из-за неё доносился женский плач.

Лиза ускорила шаг. Коридор не заканчивался. Обернувшись, она увидела, что двери, через которую она вошла, уже не было. Теперь в ту сторону тянулся такой же бесконечный, безупречный коридор. Только палаты и не мигающие лампы, отбрасывающие блики на кристально чистый пол под ногами.

Лиза остановилась.

— Я не буду ходить кругами, — сказала она вслух. — Мне нужна палата Б-0. Меня пригласили сюда не на экскурсию.

Лампы ещё раз мигнули.

На ближайшей двери табличка дрогнула. Цифра «6» медленно сползла вниз, как мокрая краска, и стала нулём.

Б-0.

Лиза почти сказала: «Спасибо». Слово уже поднялось к языку, привычное, автоматическое, больничное. Она успела прикусить его. Но Белый этаж услышал даже это. Где-то в коридоре открылась ещё одна дверь. Потом вторая. Потом третья.

Из палат выглянули люди.

Это оказались совсем не монстрами. Старики, дети, мужчины, женщины. В больничных рубашках, пижамах, домашних кофтах. У кого-то была капельница, у кого-то повязка на груди, у кого-то синие губы. Они смотрели на Лизу внимательно, голодно, но не со злость. Лиза не чувствовала опасности. Она почувствовала, что больше всего они смотрят на неё с надеждой. Но Лиза знала - в этом месте никакой надежды нет, как и жизни.

От этого внутри расползалось противное, липкое ощущение, что она оказалась белой вороной в месте, в котором её не должно быть. По крайней мере - сейчас.

— Она сказала, — прошептал кто-то.

— Она ответила.

— Она может.

— Сестра

— Девушка

— Дочка

— Позвоните.

— Передайте.

— Подпишите.

— Скажите им, что я не хотел.

Лиза попятилась к двери Б-0.

— Вам показалось, — сказала она громко и немного прокашлялась.

Голоса на мгновение стихли.

— Вам показалось, — повторила она уже увереннее. — Всем.

Двери начали закрываться. Одна за другой. Медленно. Неохотно. Но закрывались.

Лиза схватилась за ручку палаты Б-0 и вошла, захлопнув за собой дверь. Внутри было темнее, чем в коридоре.

Не намного, но достаточно, чтобы глаза отдохнули от белизны снаружи. Палата выглядела почти обычной. Одна кровать, тумбочка, деревянный стул у стены. Окно с задёрнутыми шторами и небольшая лампа над изголовьем кровати.

На кровати лежал её отец. Сергей Михайлович Ларин.

Пятьдесят восемь лет. Седые виски. Крупные руки, с короткими пальцами на руках, как она и помнила, поверх одеяла. Родинка на щеке. Небольшая складка между бровями, появлявшаяся, когда он пытался не показывать боль. Всё было точным. Невыносимо точным.

Лиза шагнула к нему и с дрожью в голосе тихонько произнесла:

— Папа?

Он открыл глаза, как обычный человек, который дремал и услышал родной голос.

— Лиза, — сказал он. — Ну наконец-то. Я давно тебя жду.

Она зажала рот рукой.

Семь лет она думала, что выплакала всё. Что горе стало сухим, безопасным, архивным. Что можно жить с ним, как живут со старым переломом: иногда ноет на погоду, но в целом не мешает.

Оказалось, нет. Достаточно было ещё раз услышать этот голос, чтобы вся боль и все воспоминания нахлынули вновь, одной большой волной.

— Я не успела, — сказала она и почувствовала, как в глазах становится горячо и мокро от слёз, которые вот-вот хлынут наружу.

Отец чуть повернул голову.

— Я знаю, Лизонька, знаю.

Лиза села на стул рядом с кроватью. Ноги подкосились сами.

— Понимаешь...мне позвонили поздно. Я сразу поехала, но лифт...он застрял. Потом врачони даже не сразу сказали, что случилось, что с тобой. Я стояла в коридоре, и никто

— Тише, тише — ласково, успокаивающе сказал отец.

Он протянул руку. Лиза почти взяла её. Почти.

В последний момент пальцы наткнулись в кармане на леденец. Обёртка хрустнула. Резкий запах искусственной вишни ударил в нос.

Леденец из настоящей жизни. Она резко отдёрнула руку. Отец это заметил.

— Ты боишься меня? Лиза, ты же знаешь, что это я, твой отец!

— Я не знаю, кто ты. Но ты точно не мой отец.

Он улыбнулся. Усталой, грустной улыбкой.

— Хороший ответ. Ты всегда была умной.

— Не смей.

— Что?

— Говорить так, как говорил он.

Отец долго смотрел на неё. Потом опустил руку.

— А если я и есть он?

Лиза закрыла глаза.

Вот почему он не кричал. Не тянулся к ней руками, не скалился, не требовал. Он просто оставлял дверь открытой. А за дверью было то, о чём Лиза семь лет запрещала себе думать. Сейчас у неё был выбор.

Лиза снова посмотрела на отца.

— Докажи.

Отец слегка нахмурился.

— Что доказать, дорогая?

— Докажи, что ты — мой отец.

Он