Не проси - К. Блэквуд

— Записываю.

— «Посещение взято на контроль. Живой посетитель один. Сопровождение — отказано».

— Почему отказано? — спросила Лиза, испуганно посмотрев сначала то на Римму Петровну, то на Сергея Петровича.

— Потому что сопровождение не вернётся.

— А вы? - с надеждой и лёгкой дрожью в голосе спросила Лиза.

Сергей Петрович посмотрел на неё.

— Меня туда не пустят так, как пустят вас.

— Почему?

— Потому что Белый этаж открывается не перед должностью. Он открывается перед раной.

— А Римма?

— Римма Петровна уже однажды ответила не тому ребёнку.

Римма не подняла головы.

Лиза смотрела на лифт.

— Значит, я одна.

— Нет, — сказала Римма.

Она достала из кармана маленький леденец в прозрачной обёртке и сунула Лизе в ладонь.

— Возьмёшь с собой.

Лиза непонимающе посмотрела на конфету.

— Зачем?

— Чтобы помнить вкус.

— Какой?

— Обычный.

Римма сжала её пальцы поверх леденца.

— Там всё будет правильное до чёртиков. Слишком чистое. Такое, каким должно было бы быть в какой-то другой, идеальной вселенной. А жизнь, Ларина, почти никогда не бывает правильной. Держись за обычное. За сахар, химию и липкую обёртку. За то, что из нашей дрянной жизни, а не из их белого коридора.

Лиза кивнула, хотя горло сжалось так, что говорить было трудно.

Сергей Петрович протянул ей металлическую пластину с закрытой дверью.

— Это держите при себе. Не показывайте, пока не потребуется.

— Когда потребуется?

— Поймёте. Пока дверь на пластине закрыта — вы ещё помните, где выход. Если она начнёт открываться, не смотрите на неё дольше, чем нужно, иначе вы рискуете не вернуться и даже я не смогу вас вернуть оттуда.

— Я ненавижу такие ответы.

— Все ненавидят. Поэтому они работают.

Он взял лист из папки и положил его перед Лизой.

— Подпишите только имя. Без фамилии. Без отчества. Не завершайте себя на бумаге.

Лиза взяла ручку. Рука дрожала.

На секунду ей показалось, что строка для подписи стала длиннее. Не физически — просто в ней появилось место для всего: фамилии, даты рождения, номера паспорта, диагноза, времени смерти. Бумага хотела больше, чем имя. Бумага всегда хочет больше. Любая больница знает это лучше живых.

Лиза написала:

«Лиза».

Чернила впитались мгновенно. Глубоко, будто лист был не бумажный, а кожаный.

Лифт открылся. За дверями не было кабины. Там был коридор. Белый.

Не просто выкрашенный. Вычищенный до боли, до тошноты, до ощущения, что все цвета мира умерли здесь от передозировки чистоты. Стены уходили дальше, чем позволяла геометрия больницы. По потолку тянулись длинные лампы дневного света. Пол блестел так, будто его только что вымыли перед приездом комиссии. Где-то далеко катилось колесо каталки.

И пахло там не смертью.

Хлоркой. Озоном. Стерильными бинтами. Свежей простынёй. Тем самым больничным обещанием, что всё можно исправить, если успеть вовремя.

Из глубины коридора донёсся голос:

— Лизонька?

Она закрыла глаза. Нет. Не так.

Он никогда не называл её Лизонькой после двенадцати лет. Только когда она была маленькой. Когда он приходил с работы, снимал куртку в прихожей, подхватывал её на руки и говорил: «Ну что, Лизонька, будем ужинать или сначала мультики?»

Белый этаж знал. Конечно, знал.

Римма тихо сказала:

— Не отвечай.

Лиза открыла глаза.

Сергей Петрович стоял сбоку от лифта. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы на чемоданчике побелели.

— Запомните, — сказал он. — Вы идёте не прощаться. Не просить прощения. Не объяснять. Не спасать. Вы идёте забрать то, что принадлежит живым.

— Что?

— Себя.

Голос из белого коридора повторил:

— Лиза? Ты пришла?

Она шагнула к лифту.

На границе между больничным линолеумом и блестящим белым полом воздух был плотным, как вода. Лиза почувствовала сопротивление кожей, волосами, ресницами. Будто проходила через тонкую плёнку.

Перед тем как войти, она обернулась. Римма Петровна стояла у поста с серым журналом в руках. Сергей Петрович поднял руку к очкам, словно хотел снять их, но передумал.

— Сколько у меня времени? — спросила Лиза.

Он медленно снял с запястья часы, положил их на ладонь циферблатом вниз и сказал:

— Здесь этот вопрос лучше не задавать.

Белый свет дрогнул.

Лиза сжала в одной ладони леденец, в другой — холодную пластину со знаком закрытой двери. И вошла туда, где больница наконец перестала притворяться мёртвой.

Часть 4. Палата Б-0

Белый этаж оказался непохожим на больницу.

Не коридор или отделение, не часть корпуса, спрятанная между вторым этажом и подвалом. Нет. Это было почти стерильное место, где ничего никогда не происходило. Пахло чистотой. Не обычной больничной хлоркой, от которой першит в горле, а чистотой рекламного буклета: свежие простыни, белые стены, ровный свет, никакой ржавчины, никаких сколов. Это место как будто сняли с рекламного плаката и запихнули в реальность. .

Б-12.

Б-11.

Б-10.

Номера шли в обратную сторону.

Лиза стояла у входа, ещё чувствуя за спиной тепло обычного второго этажа. Там остались Римма, Сергей Петрович, серый журнал, пост, ночники, Власова, Глебов, хрипящий холодильник в процедурной. Всё раздражающее, но родное и живое.

Здесь этого ничего не было. Но зато было тихо, так тихо, как не бывает в реальной жизни, а тем более, в больницах. Лиза сжала в кармане леденец. Обёртка неприятно впилась в ладонь. Это помогло.

Она будет держаться за этот невкусный, липкий леденец как за спасательный круг. Главное - не упустить его из рук.

Она сделала шаг.

Пол под ногой был идеально гладким. Казалось, что она могла бы скользить по этому полу как на коньках, если бы посильнее оттолкнулась. Обувь не скрипнула. Шаг вообще не издал звука. Лиза остановилась и резко посмотрела вниз.

Вместо её стоптанных кроссовок с серой полосой на ногах были больничные тапочки. Такие выдавали пациентам, если у них не было своей обуви.

— Нет, — сказала она.

Голос прозвучал глухо, словно коридор проглотил часть слова.

Она нагнулась, дотронулась до тапочка. Кончики пальцев ощутили ткань. Чуть влажную. Значит, ощущения здесь тоже были, почти настоящие.

Лиза выпрямилась.

На ней всё ещё был халат. В кармане — леденец. Во второй руке — металлическая пластина со знаком закрытой багровой двери. Всё было на месте, пока.

Из глубины коридора снова донёсся голос:

— Лиза?

Отец.

Она знала этот голос так хорошо, что тело поверило раньше разума. Горло сжалось, глаза защипало. Ей снова стало девять лет, потом двенадцать, потом