Не проси - К. Блэквуд

— Ты в детстве называла гречку «колючей кашей». Когда тебе было шесть, ты разбила мамину вазу и спрятала осколки под штору в гостиной. В девятом классе ты сказала, что ненавидишь меня, потому что я не пустил тебя на концерт какой-то непонятной рок-группы с такими же непонятными друзьями. Потом ночью ты пришла на кухню и плакала, но не извинилась и не объяснила, что случилось, а я сделал вид, что не заметил.

У Лизы по щекам текли слёзы. Она замотала головой.

— Это мог знать кто угодно. Если залезть в голову. Это ничего не доказывает.

— А кто ещё знал про шторы?

Она молчала.

— Лиз, — мягко сказал отец. — Я устал ждать.

В палате стало холоднее. Лампа над кроватью тихо зажужжала.

— Что ты хочешь от меня? — спросила Лиза.

— Чтобы ты зашла, но не как сейчас, как будто просто проведать. Я хочу чтобы ты зашла по-настоящему.

— Я уже здесь. Разве ты не видишь?

— Нет. Ты стоишь на пороге. Всё ещё держишься за них всех...

— За кого?

— За ту мерзкую старуху. За серого человека в очках. За их железки. За правила, которые придумали те, кто никогда никого не любил.

Лиза крепче сжала пластину в ладони. Так сильно, что побелели костяшки на пальцах.

Отец опустил взгляд на её руку.

— Они дали тебе знак закрытой двери да?

Она вздрогнула.

— Выброси его, он тебе здесь не нужен.

— Почему?

— Потому что дверь нельзя закрыть изнутри. Можно только остаться по одну из сторон.

— По какую?

Он улыбнулся.

— По правильную.

На тумбочке рядом с кроватью лежала история болезни. Такая же мокрая папка, как на посту. Только теперь она была раскрыта. Рядом — ручка.

Лиза увидела строку:

«Посетитель подтверждает добровольное пребывание до завершения контакта».

Ниже — место для подписи.

— Нет, — сказала она.

— Просто подпиши, что была у меня, — попросил отец. — Тогда всё станет правильно.

— Что именно?

— Ты успеешь то, что не успела тогда.

Слово ударило сильнее, чем «папа». Ты успеешь. Палата изменилась.

Стены стали теплее. Где-то за дверью послышались быстрые шаги врачей. На мониторе у кровати вдруг появилась зелёная линия. Отец вдохнул глубже, живее. Лиза увидела себя, стоявшей тут семь лет назад: молодую, испуганную, в куртке поверх домашней футболки, влетевшую в кардиологию вовремя.

Врач поворачивался к ней и говорил:

«Успели. Он стабилен».

Отец открывал глаза. Мать плакала у неё на плече. Жизнь шла дальше. Отец доживал до её тридцатилетия. Дразнил её женихов, устраивал им проверки. Ругался за ночные смены и постоянно предлагал найти нормальную работу. Чинил что-то по дому и вечно жаловался на давление. Но самое главное - он был живой.

Лиза потянулась к ручке, лежавшей рядом с его историей болезни. Место для подписи всё ещё было пустым. Пальцы уже почти коснулись пластика. В кармане что-то хрустнуло. Леденец треснул в её кулаке. Запах вишни стал резче. Химический. Приторный. Настоящий. Лиза замерла.

Отец не дожил до её тридцатилетия. По дому с мелким ремонтом ей всегда помогал сосед. Никаких парней и, тем более, женихов, у неё давно не было.

Мать уже много лет справлялась одна. И никакой подписью это не исправить. Можно только заплатить тем, что ещё живо. Лиза убрала руку.

Палата потемнела, чёрные тени начали сгущаться по углам комнаты. Всё стало немного размазанным, словно не высохшая краска стекала по холсту.

Отец смотрел на неё уже иначе. Всё ещё с грустью. Но теперь за грустью проступало нетерпение.

— Ты не хочешь меня спасти? Ты всех чужих каждый держишь за руку. Всем чужим говоришь: «дышите». А мне — нет?

Лиза держалась из последних сил.

— Ты уже умер...это не ты!

— Разве это ответ любящей дочери?

— Это ответ медсестры.

Он помолчал.

— Ты стала жестокой. Я помню тебя совсем другой.

— Нет. Ты не мой отец и не вправе судить меня.

Лиза встала. Ноги дрожали, но держали.

— Я стала живой, я сделала свой выбор. И сделала его без тебя.

Отец сел на кровати.

Движение было неправильным. Плавным, но настолько, что показалось чужеродным человеческому взгляду. Как будто тело вспомнило не жизнь, а инструкцию по жизни.

— Я ждал семь лет, Лиз. Неужели ты просто сдашься?

— Я тоже ждала, папа. А когда уйду отсюда я буду ждать ещё. Столько лет, сколько мне отведено судьбой. Но когда дождусь - встреча будет уже настоящей.

— Уйдёшь...?

— Да.

— Даже не попрощаешься со мной?

Лиза заплакала сильнее. Но теперь слёзы не мешали видеть.

— Попрощаться надо было тогда, — сказала она. — Но я не успела. И это правда. Я не могу это исправить. Я могу только перестать лгать себе, что ты - мой отец, а не то, что надело его лицо.

Лицо отца вдруг дрогнуло. На секунду по нему прошла рябь. За рябью был не мертвец, не чудовище. Просто неточность. Будто изображение на допотопном телевизоре сбилось от помех.

— Лизонька, — сказал он уже другим голосом. Ниже. Грубее. — Последний шанс.

— Нет. Я приняла решение. Прощай, отец.

Она положила металлическую пластину на историю болезни. Знак закрытой багровой двери потемнел. Палата задрожала.

Отец поднялся с кровати. Теперь он был выше, чем должен был быть. Тень за ним тянулась до потолка, расползалась по углам, и в этой тени Лиза увидела коридоры, палаты, каталки, лица у дверей, руки, тянущиеся из белого света. Белый этаж не был местом. Он был голодом, научившимся говорить голосами тех, по кому плачут.

На папке проступили новые строки.

«Отказ от посещения. Причина: жестокость».

Лиза схватила ручку.

— Не так.

Она зачеркнула слово «жестокость» так резко, что порвала бумагу.

И написала сверху: «Причина: жизнь».

По стенам палаты с глухим треском начали расползаться трещины, как во время землетрясения. По углам пошли тонкие багровые линии, словно под краской открывалась рана. Из коридора донёсся общий стон. Двери палат хлопали одна за другой.

Отец — или то, что было отцом, — снова протянул к ней руку.

— Ты пожалеешь. Очень сильно пожалеешь.

— Уже.

Лиза сняла обёртку с остатков раздавленного леденца и сунула в рот.

Вкус был отвратительный, но он был настоящий. Она сжала пластину обеими руками и сказала:

— Посещение окончено.

Вспышка света. На пару секунд Лиза потеряла ориентацию в пространстве.