Не проси - К. Блэквуд

Нила люди хлопали, пели, мазали детям лбы илом и смеялись громче обычного, будто радость могла удержать реку в нужных берегах. Разлив всегда был милостью. Земля ждала его, как больной ждёт облегчения. Когда вода поднималась, пустыня отступала, поля темнели, каналы наполнялись, а жрецы говорили, что Маат, богиня справедливости и вселенского миропорядка, снова удержала мир на месте.

Менна тоже радовался вместе со всеми первые дни. Он не был жрецом и не любил жреческие слова. Он верил зарубкам на шесте, узлам на верёвке, отметкам на глине. Мир держался, пока у каждой вещи была мера: поле — до межи, вода — до ступени, имя — до человека. Он стоял по колено в воде, держал шест с зарубками и смотрел, как тёмная полоса на дереве медленно исчезает под мутной гладью. Вода была тёплой, густой, пахла илом, рыбой и гниющей травой. Над ней висели тучи мошкары. Вдалеке кричали ибисы. За спиной, на небольшом возвышении, мальчишки спорили, чьё поле в этом году первым примет ил. Всё было обычным — и потому успокаивало. Значит, боги ещё помнили их имена. Нил поднимался, земля пила, люди считали будущий урожай.

Однако, радость и веселье продолжались недолго.

На четвёртый день вода дошла до отметки, которой не должна была касаться ещё неделю. На пятый день она накрыла нижние ступени храма. На шестой — вынесла на берег первую мёртвую корову.

Животное лежало боком у берега, раздутое, с открытым глазом. Вокруг него роились мухи, комары и прочая мошкара, но ни одна не садилась на труп. Первым это заметил старик Сети, который всю жизнь забивал скот и знал смерть лучше многих лекарей. Он подошёл, ткнул корову палкой, потом нагнулся ближе и резко отшатнулся, чуть не упав на спину.

— Внутри пусто, — сказал он. — Не прикасайтесь к ней.

Старика Сети явно травмировало увиденное. Обычно спокойный, уверенный в себе, опытный мясник, сейчас стоял и дрожал всем телом.

Ему не поверили. Кто-то засмеялся, кто-то плюнул через плечо. Но когда корову разрезали, смех оборвался в тот же миг. Под кожей не было ни крови, ни кишок, ни сердца, ни лёгких. Только горстки серой пыли, будто животное много лет пролежало в гробнице, а потом кто-то аккуратно натянул на эту пыль свежую шкуру.

Менна видел, как начали меняться лица людей. Сначала исчезли шутки. Потом — громкие разговоры. На седьмой день мужчины уже не собирались у воды без копий и ножей, хотя копья против разлива помогали так же мало, как молитва против крокодила, который уже сомкнул челюсти на ноге. Женщины не отпускали детей к берегу одних. Старики молчали и с горечью и смятением смотрели на Нил, будто узнавали в нём не реку и старого друга, а чужого человека, надевшего маску знакомого.

К вечеру с севера пришёл гонец. После его прихода никто уже не вспоминал про милость богов.

Он добрался до деревни на осле, но сам уже еле-еле мог на нём удержаться. Казалось, что достаточно его окрикнуть, и он свалится с осла прямо на землю. Пыль покрывала его скомкавшиеся волосы, губы потрескались и кровили, на груди болтался кожаный футляр с печатью номарха. Менна помог снять его, усадил в тени стены и дал воды и лепёшку хлеба. Гонец сделал один глоток, второй. К хлебу не притронулся. А потом вдруг закашлялся так, будто вода была ядом, а не жизненной силой.

— Не давайте реке имён, — сказал он из последних сил.

Никто не понял. И Менна тоже. Тогда он ещё не знал, что имя может быть рычагом, что оно может открыть проход в мир тому, чего в человеческом мире быть не должно.

— Что? Что ты сказал? Говори яснее!

Гонец поднял на них мутные, красные от песка и усталости глаза.

— Не зовите её Хапи. Не славьте. Не просите. Она слышит. Река уже не принадлежит нашим богам...

Он умер до заката. Не от раны — ран или следов укусов на нём не нашли. Когда его стали готовить к погребению, оказалось, что языка у него уже не было. Он не был вырван или удалён насильственно. Казалось, что его там никогда и не было. Пустое место. В футляре, который он принёс с собой на груди, нашли табличку. Текст был коротким, написанным торопливо, с размазанными знаками:

«Вода чернеет ниже Пер-Уаджит. Рыбу выбрасывает на берег и она пустая внутри. Люди слышат нечто в домах. Не приближаться к ночной воде. Не произносить имена умерших. Не кормить того, что просит». Последнюю строку кто-то процарапал поверх основного письма уже после того, как чернила высохли:

«Оно ест не мясо. Мясо — это лишь один из путей».

Ночью Неферет, жена Менны, сказала, что им надо уходить. Она не спорила, не плакала, не пыталась убедить его долгими словами. Просто села на циновку у очага, положила на колени их спящую дочь Тию и сказала:

— Завтра мы уйдём к моему брату. Здесь нельзя оставаться. Нужно уйти как можно дальше от проклятой реки. Боги оставили нас.

Менна чинил ремень от сандалии. Кожа плохо слушалась инструментов. Он делал вид, что занят, хотя уже давно продел одну и ту же петлю несколько раз.

— Поля нельзя бросить.Тут наша жизнь, хлеб и кров. Неферет, как мы можем уйти?

— Поля уже не наши, Менна. Ты и сам это знаешь.

Он поднял голову.

Неферет смотрела на него спокойно. Это спокойствие было продиктовано ужасом. Слишком хорошо он знал жену: когда она боялась, она говорила быстро, сбивалась, злилась, ходила по дому туда-сюда, переставляла сосуды, ругалась на дым, на соседей, на богов, на него и на всех подряд. А сейчас она сидела неподвижно, только ладонь лежала на волосах дочери.

Тии было семь. Днём она ещё бегала по двору, гоняла палкой кур и требовала, чтобы отец сделал ей маленькую лодку из тростника. К вечеру она уснула быстро, без капризов, прижавшись лицом к животу матери. Во сне она что-то шептала. Раньше Менна такого не замечал.

Менна подошёл ближе и прислушался.

— Что она говорит?

Неферет прикрыла дочери рот ладонью.

— Ничего.

— Неферет.

Жена долго молчала. Потом тихо сказала:

— Она считает.

— Что считает?

— Ступени.

В доме стало тесно, словно стены стали ближе.

Очаг почти погас, но жара отказывалась уходить. За стенами кричали ночные птицы. Где-то далеко хлопнула дверь. Менна услышал, как за домом, в канаве, плеснула вода. До канавы разлив ещё не