Не проси - К. Блэквуд

У колодца две женщины дрались из-за глиняного кувшина. Кувшин давно разбился, вода ушла в землю, но они всё равно держали каждая по черепку и тянули к себе. Одна вцепилась зубами другой в запястье. Та не закричала. Только посмотрела на рану с каким-то странным интересом, будто впервые поняла, что человеческая плоть тоже может быть едой.

Менна закрыл Тии лицо ладонью.

— Не смотри.

— Я уже видела, — сказала она.

Голос у неё был тихий. Голос человека, который за одну ночь увидел слишком много и ещё не понял, что с этим делать. На ступенях храма толпились люди. Стражники пытались удерживать проход, но их было мало. Кто-то кричал, что внутрь пустят только женщин и детей. Кто-то уверял, что жрецы уже договорились с богами. Кто-то требовал открыть амбары при храме. Все хотели спасения, и каждый говорил так, будто спасение обязательно должно оказаться у него в руках первым.

Сехем стоял наверху, у входа в святилище. Его грудь и лицо были измазаны пеплом. Бронзовый нож в руке потемнел. Тело у его ног больше не двигалось, но живот у мёртвого оставался раскрытым. Жрец увидел Тию Сехем даже не смотрел на её лицо. Его взгляд упал на чёрный знак у запястья, и старик как будто постарел ещё на десять лет.

— Сюда, — сказал он.

— Нет, — ответила Неферет раньше Менны.

Сехем спустился на несколько ступеней. Люди расступались перед ним, но не из почтения. Скорее от страха: от него пахло дымом, кровью и словами, которые нельзя произносить при детях.

— Девочку нужно внести внутрь.

Неферет прижала Тию к себе.

— Чтобы вы резали её, как того несчастного?

Сехем посмотрел на распоротое тело и устало покачал головой.

— Если бы я хотел её резать, я бы не звал в храм. Я бы сказал стражникам схватить её здесь.

Менна шагнул между ними.

— Объясни.

— Сейчас нет на это времени, оглянись вокруг!

— Значит найди время.

Сехем был прямо перед Менной, великий жрец. В обычный день он опустил бы глаза перед старшим жрецом. Не из страха, а потому что так было устроено всё вокруг: жрец говорит с богами, писец считает зерно, землемер мерит поля, крестьянин отдаёт долю урожая. Но теперь эти порядки обмякли, как глина под чёрной водой. Если боги и говорили, то не с Сехемом. Или Сехем их больше не слышал.

— То, что пришло с водой, ищет проходы, — сказал жрец. — Не только тела. Не только рты. Ему нужны те, кто может стать дверью в этот мир.

Неферет шепнула:

— Нет.

Сехем продолжал смотреть на Менну.

— У детей граница тоньше. У больных — ещё тоньше. У скорбящих — уже треснула. Поэтому оно сначала берёт их.

— Что значит — берёт?

Менна показал на руку Тии.

— Что ты имеешь ввиду? Отвечай, Сехем. Не богам. Мне. Это моя дочь!

Сехем не ответил. Ответ пришёл снизу.

По деревне прошёл звук, похожий на треск старых костей. Люди обернулись. Там, где ещё недавно стояли амбары, крыши начали прогибаться внутрь. Деревянные стойки изгибались сами, как будто их грызли изнутри. Потом одна стена лопнула, и из амбара высыпалось зерно.

Люди бросились к нему.

Первым упал мальчик лет десяти. Он схватил горсть, сунул в рот, зажевал и тут же заплакал. Потом стал есть быстрее. Его мать пыталась оттащить его, но он бил её локтями, давился, кашлял, всё равно запихивал в рот новые горсти. Вскоре вокруг амбара уже стояли десятки людей. Они ели зерно вместе с пылью, мышиным помётом, обломками дерева. Ели и плакали, потому что насыщение не приходило. Животы у некоторых вздувались прямо на глазах. Один мужчина упал на колени, его вырвало серой кашей, и он тут же начал зачерпывать её обратно ладонями.

Тия спрятала лицо у Неферет на груди.

— Мама, я не хочу есть.

Неферет поцеловала её в лоб.

— И не будешь, Тия. Никто из нас не будет.

Менна услышал в её голосе ярость, но под яростью жила ложь. Они все хотели есть. Уже хотели. Даже он. Даже после увиденного. Внутри скребло, требовало, поднимало слюну. Он смотрел на обезумевших людей у амбара с отвращением и вдруг поймал себя на мысли, что зерно ещё можно спасти, что горсть-другая пригодилась бы в дороге, что Тии нужно будет что-то дать утром.

Эта мысль испугала его сильнее реки.

Сехем схватил его за руку.

— Видишь?

— Вижу.

— Нет. Ты думаешь, что видишь безумие. Это не безумие. Безумный человек ломает порядок в себе. Здесь ломается порядок снаружи. Хлеб больше не становится сытостью. Вода больше не становится жизнью. Рот больше не знает, где ему остановиться.

Менна смотрел на людей у амбара.

— Почему? Что происходит?

Сехем вздохнул. В этом вздохе не было ни величия, ни тайного знания. Только усталость старика, который всю жизнь хранил слова, а в нужный час понял, что слов мало.

— Потому что что-то ест саму меру, суть всего.

Менна повернулся к нему.

— Меру?

— Ты же землемер. Ты должен понять быстрее прочих. — Поле есть поле, пока у него есть край, — сказал Сехем. — День есть день, пока за ним приходит ночь. Человек жив, пока может остановиться. В еде. В питье. В горе. В памяти. А это пришло за самой границей. За пределом.

Менна хотел ответить, но внизу закричал скот.

У загонов началось движение. Козы, овцы, быки — всё, что люди успели привязать повыше от воды, вдруг забилось, как при пожаре. Верёвки натянулись, колья вылетали из земли. Один бык рухнул на передние ноги и стал грызть деревянную перекладину, за которую был привязан. Доска хрустнула. Бык жевал щепки, пускал пену, потом начал грызть собственную привязь вместе с кожей на шее. Кровь текла по загривку, но животное не останавливалось. Вскоре остальные тоже стали жевать всё, до чего могли дотянуться: стойла, корзины, солому, собственные хвосты.

Одна коза, беременная, поднялась на задние ноги и вцепилась зубами в живот другой козе. Та не сопротивлялась. Стояла и смотрела в сторону реки, пока из неё вытекала кровь.

Неферет прошептала:

— Хватит. Менна, пожалуйста.

Он понял, что она просит не жреца и не богов. Его. Будто он ещё мог что-то остановить.

Сехем сказал:

— Мы уходим в Иуну.

— Все?

— Кто дойдёт.

— А деревня?

Жрец посмотрел вниз. Амбар уже