Не проси - К. Блэквуд

У дома старосты толпились люди. Сам староста стоял на крыше и размахивал факелом.

— К храму! Все к храму! Каменные стены выдержат! Боги защитят!

Никто не слушал. Одни бежали к храму, другие — к полям, третьи просто метались между домами. Вода поднималась из земли, отовсюду.

Она не была волной, которая сметала всё на пути, нет. Она проступала через глину, через трещины, через пороги домов, через очаги. В одном месте из стены хлынул тёмный ил, полный рыбьих глаз. В другом из трухлявого зернового амбара послышалось чавканье, а потом дверь распахнулась, и наружу вывалились крысы, спаянные хвостами в один мокрый клубок. Они катились по улице, пищали человеческими голосами и звали матерей.

Менна бежал, держа дрожащую дочь на руках, не разбирая дороги. Неферет держалась рядом. Она не плакала. В её руке был нож. У самой пристани они увидели Сети. Старик стоял по пояс в воде и ел собственную руку.

Он делал это спокойно, даже сосредоточенно, как человек, который обгладывает косточку после праздника. Когда Менна поравнялся с ним, Сети поднял голову. Рот у него был чёрный.

— Я впустил его, — сказал он умиротворённо. — Там совсем не больно, Менна. Там дом. Вы тоже можете вернуться домой.

Старик улыбнулся той же кривой улыбкой, что и козлёнок в луже, и продолжил есть свою руку. Потом вода под ним разверзлась, и старик исчез так быстро, будто его дёрнули вниз за ноги.

Неферет споткнулась. Менна успел подхватить её за локоть. В этот миг Тия закричала.

На её левой руке, чуть выше запястья, выступила чёрная линия. Тонкая, ровная, будто кто-то провёл под кожей углём. Линия медленно складывалась в знак: открытый рот, внутри которого была ещё одна пасть, а внутри той — маленькая точка.

Менна не знал этого знака, но понял, что его дочь отметили. Знак не был раной. Рана болит. Этот знак вёл себя иначе: он как будто устраивался поудобнее под кожей, как хозяин в новом доме.

Неферет тоже его увидела. Лицо её изменилось так внезапно, что Менна на миг испугался собственной жены. В ней не осталось растерянности или страха. Только ярость.

— Нет, — сказала она. — Оно не получит моего ребёнка!

Тия рыдала, прижимая руку к груди. Из Нила поднялся звук.

Он был похож на глубокий вздох чего-то огромного, голодного. Вода у пристани вспучилась. На поверхности показалась тёмная дуга, огромная, гладкая, как спина кита из сказок чужеземцев, которых Менна никогда не видел. Потом дуга раскрылась. Это был глаз.

Он был больше лодки. Больше дома. Чёрный, без белка, без века. В нём отражались деревня, огни, бегущие люди, и всё это отражение медленно втягивалось внутрь, как брошенный камешек в тягучий ил.

Люди падали на колени. Кто-то молился. Кто-то смеялся. Один мужчина бросил в воду младенца, думая, что так умилостивит то, что смотрело из реки. Вода приняла ребёнка без всплеска.

Глаз повернулся к Менне. Тия перестала плакать.

— Папа, — сказала она тихо, — оно хочет меня попробовать.

Неферет закрыла дочь собой.

Менна стоял между ними и рекой, с ножом в руке, и понимал всю ничтожность этого ножа. Им можно было зарезать козу, человека, крокодильего детёныша, если повезёт. Им нельзя было ранить голод, который смотрел через воду и видел в людях не тела, а двери.

Глаз приблизился.

Воздух стал плотным. У Менны из носа пошла кровь. На берегу один за другим гасли факелы. Не от ветра — пламя просто становилось чёрным и осыпалось пеплом. В животе у него что-то болезненно сжалось, и на миг Менна почувствовал, что значит быть съеденным ещё до смерти: не зубами, не когтями, а знанием, что всё твоё — имя, лицо, любовь, память, голос дочери на рассвете — уже числится пищей.

Позади, со стороны храма, ударил медный гонг.

Один раз.

Потом второй.

Потом третий.

Глаз в воде дрогнул.

Менна обернулся.

На верхних ступенях храма стоял старший жрец Сехем. Рядом с ним — трое писцов и двое стражников. Все были босыми. У всех на груди белела полоса пепла. Перед ними на камне лежал человек с распоротым животом, ещё живой. Его руки были привязаны к кольцам для жертвенных быков, рот раскрыт, глаза смотрели в небо. Сехем поднял над ним бронзовый нож.

— Не кормить плотью! — крикнул жрец. Голос сорвался, но он кричал снова: — Не дать ему пройти в дверь!

Писцы стояли на коленях и царапали знаки на глиняных табличках. Пальцы у них кровоточили. Один писал собственной кровью, потому что чернила закончились или перестали быть чернилами.

Сехем заглянул Менне в глаза, а потом Тие.

Старый жрец понял раньше всех. Менна крепче прижал дочь к себе.

— Беги, — сказала Неферет.

— Куда?

Она не ответила. Потому что ответ уже был не нужен.

За их спиной Нил начал подниматься стеной. Вода тянулась вверх без шума, без пены, как чёрная ткань, которую невидимые руки поднимают перед сценой. Внутри этой стены двигались лица. Коровы, дети, рыбы, старики, птицы, нерождённые младенцы, люди, которых Менна не знал и не мог знать, потому что они ещё не появились на свет. Все они открывали рты.

И все хотели есть.

Тия обняла его за шею.

— Папа, — прошептала она, — я не хочу быть дверью.

Менна закрыл глаза.

Эти слова остались в нём навсегда. Дольше, чем имя, дольше, чем язык, дольше, чем страна, которая когда-нибудь исчезнет под песком и чужими названиями. Потом у него отнимут многое: дом, жену, дочь, лицо прежнего человека, даже право умереть. Но эти слова останутся.

Я не хочу быть дверью.

Он открыл глаза и впервые за ночь не стал смотреть на воду. Он посмотрел на храм. На жреца с бронзовым ножом. На писцов. На таблички. На пепел. На распоротое тело, внутри которого не было органов, только чёрная влага и слабое сияние, будто кто-то спрятал в животе кусок ночного небосвода.

Он передал Тию Неферет. Жена вцепилась в девочку так, что казалось, ничто уже не сможет разделить их.

— Что ты делаешь? — спросила она, посмотрев в глаза Менне.

Менна медленно поднял нож.

— То, что должен был сделать кто-то до нас.

Неферет побледнела.

— Нет. Менна, не смей. Не бросай нас! Ты слышишь?

— Уведи её к храму, любовь моя, выживите. Может быть жрецы нашли способ удерживать это на пороге. Если нет — бегите дальше без оглядки.