Не проси - К. Блэквуд

У колодца мужчина пил без остановки. Двое держали его за плечи, третий пытался отнять кувшин. Живот у мужчины раздулся, вода текла изо рта обратно на грудь, но он всё равно глотал. Когда кувшин вырвали, он упал на четвереньки и стал лакать грязь у колодца.

На рынке мясник сидел за прилавком и смотрел на подвешенную тушу козы. Покупателей не было, но он отрезал кусок за куском и аккуратно раскладывал перед собой. Потом взял один, понюхал, положил в рот сырой. Его жена стояла рядом и плакала.

В переулке мальчик лет пяти грыз известковую стену. Губы у него были белые, зубы скрежетали по штукатурке. Мать била его по затылку, кричала, чтобы перестал, а он только мотал головой и упирался сильнее.

Тия перестала спрашивать.

Менна нёс её и чувствовал, как она смотрит. На город. На людей. На еду, которая перестала быть едой. На воду, которая не утоляла. На взрослых, ставших вдруг опасными и жалкими. Он хотел сказать ей что-нибудь обычное: что скоро они найдут место в тени, что мать даст ей лепёшку, что вечером он расскажет историю. Но обычные слова теперь казались глиняными сосудами с трещиной. Что в них ни налей — вытечет. И всё же он сказал:

— Мы рядом, — сказал Менна. — Я и мама. Держись за нас. Даже если страшно — держись.

Тия кивнула.

— А если я захочу есть?

Неферет резко обернулась.

— Ты хочешь?

— Нет. Но он хочет, чтобы я захотела.

Менна остановился.

Сехем, шедший впереди, тоже остановился.

— Что ты сказала? — спросил он.

Тия спряталась у Менны на плече.

Неферет прижала ладонь к ножу на поясе.

— Она ребёнок. Оставь её.

Жрец не приблизился. Только присел на корточки, чтобы его лицо оказалось ниже лица Тии.

— Маленькая, кто хочет?

Тия долго молчала. Потом показала на свой живот.

— Там.

— Он говорит с тобой?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

Девочка задумалась. Ответила очень серьёзно:

— Как когда кто-то стоит за дверью. Он молчит, но ты знаешь, что он там.

Сехем закрыл глаза.

Менна почувствовал, как у него холодеют руки.

— Что это значит?

Жрец поднялся.

— Это значит, что у нас меньше времени, чем я думал.

Он повёл их не в общий двор для беженцев, а к боковому входу храмового комплекса. Там пахло камнем, маслом и старым дымом. Стражники пропустили их без слов. Внутренний двор был почти пуст. Посреди стояла большая чаша с водой. Вода была прозрачной, но никто к ней не подходил.

У стены сидели жрецы.

Менна сначала подумал, что они молятся. Потом понял, что ошибся. Один сидел с открытым ртом, из которого текла слюна. Глаза у него были ясные, полные ужаса. Язык отсутствовал. Не отрезан — исчез, как у гонца. Другой держал на коленях глиняную табличку и снова и снова проводил пальцем по одному знаку, стирая кожу до крови. Третий ел папирус. Медленно, аккуратно, полоска за полоской, как старик ест мягкий хлеб без зубов.

Сехем заметил взгляд Менны.

— Они пытались дать ему имя.

— Кому?

— Тому, что пришло.

— И?

— Имена стали пищей.

Менна вспомнил слова гонца: не давайте реке имён.

— Значит, нельзя называть его?

— Пока нельзя.

— А если не назвать, как удержать?

Сехем посмотрел на него внимательно. Впервые за всё время в его глазах появилось нечто похожее на интерес.

— Ты сам пришёл к этому вопросу?

— Я землемер. Нельзя поставить границу тому, чего не отличаешь от всего остального.

— Верно.

— Но если имя кормит его

— Тогда нужна не молитва, — сказал Сехем. — Нужна мера, которую он не сможет сразу съесть.

Менна не понял до конца, но внутри что-то сдвинулось. Слова жреца не спасали. Не успокаивали. Но в них была работа. А работа была единственным способом не сойти с ума.

В дальнем конце двора открылась дверь. Оттуда вышел молодой писец с серым лицом. Он поклонился Сехему.

— В западном квартале началось.

— Что?

Писец сглотнул.

— Семьи запирают детей. Некоторые дети грызут двери изнутри. У троих на руках такие же знаки.

Неферет пошатнулась.

Менна взял её за плечо.

— Такие же?

Писец посмотрел на Тию и отвёл глаза.

— Не совсем. У каждого свой. Но все внутри рта.

Сехем выругался. Менна никогда не слышал, чтобы жрец ругался при священном дворе. Это было почти облегчением: значит, старик всё ещё человек.

С улицы донёсся гул.

Сначала Менна решил, что это толпа у ворот. Потом звук стал глубже. Он шёл снизу, из-под камня. Двор дрогнул. В чаше с прозрачной водой появилась рябь. Затем вода стала темнеть от краёв к середине.

Жрецы у стены зашевелились. Тот, что ел папирус, вдруг заплакал и начал запихивать в рот сразу несколько полос.

Сехем схватил чашу и перевернул. Вода выплеснулась на каменные плиты, зашипела и тут же испарилась, оставив чёрный круг. В круге на миг проступило изображение: город сверху, как на чертеже. Улицы были жилами. Амбары — желудками. Колодцы — глотками. Ворота — зубами. И весь город медленно сжимался, будто сам пытался проглотить тех, кто в нём прятался.

Город начинал есть сам себя.

Сам порядок города поворачивался внутрь. Дороги вели не наружу, а к толпе. Очереди к воде становились драками. Амбары собирали вокруг себя голодных, как рана собирает мух. Храмовые стены защищали и одновременно удерживали людей внутри, ближе друг к другу, ближе к общему рту.

Сехем сказал:

— Вечером закроем внутренние ворота. Всех, у кого знаки, приведут сюда.

Неферет шагнула к нему.

— Нет.

— Женщина

— Я сказала: нет.

Сехем не ответил ей. Он смотрел на Менну.

— Если оставить отмеченных среди остальных, город не доживёт до утра.

— Что ты собираешься с ними делать?

— Удерживать.

— Как?

— Пока не знаю.

Неферет тихо засмеялась. Смех был короткий, злой, почти безумный.

— Он не знает, Менна. Слышишь? Старший жрец солнечного города не знает, что делать, но уже хочет собрать детей в одном месте.

Сехем побледнел.

— Не только детей.

— Ах, значит, так легче.

Менна молчал. Он смотрел на чёрный круг на плитах. Из него поднимался слабый запах сгоревшего хлеба.

Он хотел взять Неферет и Тию и уйти. Из храма, из города, от Сехема, от жрецов, от мёртвого гонца, от всех этих слов про